Мурена – Замок обнажённых тел: Когда воздух пахнет серой (страница 1)
Мурена
Замок обнажённых тел: Когда воздух пахнет серой
Введение
От Автора__________________________________________1
Пролог______________________________________________3
Первый Бал_________________________________7
Заключение пролога_____________________________13
Глава 1___________________________________________14
Глава 2_________________________________________22
Глава 3______________________________________30
Глава 4___________________________________________44
Глава 5_____________________________________________55
Глава 6__________________________________________71
Глава 7______________________________________________81
Глава 8_________________________________________93
ОТ АВТОРА
Этот рассказ — полностью вымышленный.
Все персонажи, события, замки, ритуалы и демоны — плод воображения. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мёртвыми, случайно. Исторические декорации XVII века — лишь декорации, в которых разворачивается история о вечном, а не учебник по этикету.
Книга эротическая.
Здесь много откровенных сцен, телесности, запахов и звуков. Я не стесняюсь этого, потому что тело — такая же часть человека, как душа. Но за каждой постельной сценой стоит не только желание возбудить, но и показать одиночество, пустоту или отчаянную попытку почувствовать хоть что-то живое.
Это история о том, как пустота внутри нас заставляет совершать страшные поступки. И о том, что никакие деньги, титулы, вечная молодость и даже жемчуг с перьями не могут её заполнить.
Если вы читаете эту книгу только ради эротики — вы найдёте её. Но если заглянете чуть глубже, то увидите три простых, горьких вывода, ради которых я её написал:
Семья — главное сокровище. Брат и сестра, отец и мать, любимый человек рядом — это то, за что стоит бороться. Всё остальное — замки, золото, власть — не согреет в холодную ночь и не вытрет слёзы.
Алкоголь — это зло. Фальшивое тепло, краденое спокойствие, удобное оправдание для трусости. Он не решает проблем — он усыпляет бдительность. А когда просыпаешься — оказывается, что тех, кого ты должен был защитить, уже нет рядом.
Никакие деньги не наполнят пустоту. Феникс получил всё: богатство, власть, вечную молодость, сотни женщин. И остался пустым. Потому что пустота не в кошельке — она в душе. И заполнить её можно только живым: любовью, дружбой, теплом родных рук. Или — если не повезло — болью.
Я не знаю, верите ли вы в демонов после прочтения этой книги. Но я точно знаю, что настоящий демон живёт в каждом из нас — в виде страха, гордыни, жажды власти или желания заглушить боль чужими жизнями.
Берегите тех, кто рядом.
Пока не поздно.
ПРОЛОГ: ЦЕНА ПЕРВОГО ВДОХА
Это не было драмой — с разрыванием рубахи на груди и возгласами к небу. Это было тихо, вонюче и буднично. Феникс — тогда его звали просто Филипп, сын кожевника из Сен-Дени — лежал на соломе, пропахшей мочой и мышами. Под головой — мешок с гнилой соломой. На теле — рубаха, которая не помнила стирки.
Воздух в комнате стоял плотный, как старая простыня. Запахи спрессовались в слои: снизу — холодный пепел из очага и прогорклое сало, выше — кислый пот его собственного тела, ещё выше — сладковато-приторный запах чахотки, который поднимался из лёгких с каждым выдохом.
Он выдохнул — и что-то булькнуло в груди.
Филиппу было двадцать четыре года. Два года назад он ещё бегал по крышам, смеялся над девками и клялся, что умрёт не в постели. Теперь он лежал в постели, которая даже не была его, и понимал: смерть придёт сегодня. Не красивая дама с косой. А старая, слепая, как его бабка, которая заживо сгнила от той же болезни.
Он повернул голову. Справа — стена. Слева — дыра в оконце, затянутая бычьим пузырём. Сквозь мутный кругляш пробивался свет — унылый, декабрьский, пахнущий мокрой корой и железом.
— Господи, — сказал он шёпотом, и это слово тоже запахло — гнилой капустой и надеждой, которая давно протухла.
Никто не ответил.
Тогда он сказал по-другому:
— Чёрт.
И чёрт пришёл.
Сначала это был просто звук.
Тихий, как если бы кто-то провёл мокрым пальцем по стеклу. Но пузырь на окне был сухим. Филипп замер. Звук повторился — ниже, влажнее, похоже на…
Он сел на соломе, и в груди что-то хрустнуло. Комната была пуста. Очаг давно погас, от него тянуло холодным камнем и старым пеплом. Но теперь появился ещё один запах. Сначала — намёк. Потом — явный.
— Кто здесь? — спросил Филипп, и голос его прозвучал как у подростка — тонко, испуганно.
Воздух напротив него заколыхался. Как над костром в жаркий день. Но костра не было.
А потом она появилась.
Она была прекрасна. И в этом таилась первая ложь.
Она была чуть выше обычной женщины — Филипп не мог бы сказать точно, потому что она не стояла, а скорее
Но в этом запахе была фальшь. Как если бы кто-то слепил идеальный цветок из воска.
Её лицо… оно всё время менялось. Секунду он видел черты той самой руанской красавицы. Следующую — своей матери, умершей, когда ему было девять. Потом — девчонки-послушницы, которую он тискал в конюшне в пятнадцать, и она пахла тогда хлебом и страхом.
— Ты звал, — сказала она. Голос был низким, грудным, с вибрацией, которая прошла по полу и заставила солому под Филиппом зашевелиться, как живую.
Он хотел сказать: «Не звал». Но вместо этого сказал:
— Да.
Потому что в глубине — там, где чахотка ещё не съела желание — он звал. Не Бога. Не святого. А того, кто сделает так, чтобы эта боль прекратилась.
— Я знаю, — сказала она и улыбнулась. Её губы пахли клубникой. Сладкой, спелой… Её губы произнесли — Ты хочешь жить.
Она наклонилась. Теперь её лицо стало лицом девушки, которую он как-то раз видел на казни — красивой, бледной, с чёрными глазами. — У тебя есть душа. Она ещё почти целая. Почти не тронутая. Такая — редкость.
Филипп кашлянул. На губах выступила кровь. Тёплая, солёная, с медным привкусом.
— Я не хочу в ад, — сказал он, и это было смешно — потому что он уже сидел в аду, только этот ад назывался «комната на постоялом дворе».
Она засмеялась тихо, чуть запрокинув голову. На её шее вздулась жила, и Филипп вдруг понял, что хочет коснуться её губами.
— Ада нет, — сказала она. — Есть только сделки. И пустота. Ты получишь титул. Деньги. Замок. Тело, которое не будет знать болезней. Время, которое не будет иметь над тобой власти.
— А взамен? — спросил он, хотя уже знал ответ.
Она села на край соломенного ложа. Запах мёда и серы стал сильнее, смешиваясь с его собственным потом и кровью.
— Ты будешь приносить в жертву девушек, тебе не придется убивать, тебе придется работать иным инструментом…
Она провела пальцем по его щеке. Палец был ледяным, но от него по коже пошёл жар.
—Или ты умрёшь через час — один, вонючий, забытый. Или станешь графом..
Он выбрал. Не головой — телом. Тело хотело дышать. Тело хотело жить. Тело уже сжималось в судороге прикосновения к ней, потому что она пахла всеми женщинами, которых он хотел, и ни одной из тех, кого он боялся.
— Я стану графом
Она сбросила платье — или оно с неё слетело само. Её кожа была молочно-бледной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками. Груди — маленькие, с сосками цвета старой розы. Она пахла теперь не мёдом, а чем-то иным — чем-то глубоким, животным. Запах раскалённой глины. Запах лона, в которое вошли после долгой разлуки.
Филипп не мог двигаться — болезнь сковала суставы. Она сделала всё сама.
Она наклонилась над ним, взяла его член в ледяные пальцы — и он встал. Эрекция была болезненной, почти невыносимой, чуждой этому больному телу. Но она гладила его медленно, круговыми движениями, и он слышал звук — влажный, возбуждённый, как если бы она натирала воском шёлк.
— Смотри на меня, — велела она.
Он посмотрел. Её глаза стали чёрными — не карими, не синими, а именно чёрными, как бездна, как та пустота, о которой она говорила.
Она села на него сверху.
Вхождение было медленным, почтительным... Её лоно было горячим — невыносимо горячим, обжигающим, как если бы он вошёл не в женщину, а в горн. Филипп закричал — не от боли, от запредельного ощущения, от того, что его тело разрывалось между агонией и восторгом.
Она двигалась сверху, и её соки текли по его яйцам, по бёдрам, впитываясь в солому. Запах стал удушающим — озон, мёд, кровь, роза, прелое сено и ещё что-то, что нельзя было назвать, потому что у этого не было имени на человеческом языке.
— Кончай, наполни меня своим семенем, и мы заключим сделку в тот же миг.