Мурат Карадениз – Зеркало Распутина (страница 3)

Место:Ленинград, Лиговский проспект, морг

Блокада | Алексей Ухтомский

Лиговский морг размещался в подвале бывшего доходного дома, который в блокаду приспособили под временное хранение трупов. Алексей спустился по обледеневшим ступеням, толкнул тяжёлую дверь. В нос ударил запах карболки, формалина и чего-то ещё — сладковато-приторного, от чего у неподготовленного человека сразу начинало кружиться голова.

За столом в углу сидел патологоанатом — мужчина лет пятидесяти в засаленном халате поверх ватника. Его звали Борис Маркович Цирес, и Алексей знал его ещё с довоенных времён. Цирес был из тех врачей, которые видели всё и ничему не удивлялись.

— А, Ухтомский, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Опять к нам? Что на этот раз?

— Фрейлина с Мойки, Борис Маркович. Вчерашняя.

Цирес надел очки, посмотрел на Алексея поверх стёкол.

— Старушка? С разбитым зеркалом?

— Она самая.

— Странный случай, — патологоанатом отложил бумаги и поднялся. — Пойдёмте, покажу.

Они прошли в секционный зал. Здесь было холодно — градусов пять тепла, не больше, но для морга в блокаду это считалось комфортно. На стальном столе лежало тело, накрытое простынёй. Цирес откинул ткань.

Алексей увидел то же, что и вчера: седые волосы, впалые щёки, чёрное платье. Но сейчас тело выглядело ещё более безжизненным — кожа приобрела восковой оттенок, глаза закрыли, руки аккуратно сложили на груди.

— Что скажете? — спросил Алексей.

Цирес подошёл к столу, указал на шею.

— Смерть от удушения. Видите эти полосы? Пальцы — крупные, мужские. Жертву душили сзади, скорее всего стоя. Следов борьбы почти нет — она была слаба, дистрофия второй степени. Сопротивляться не могла.

— Пальцы сломаны?

— Да. Правой руки, четыре пальца. Фаланги раздроблены. Похоже, их ломали целенаправленно, после смерти или в агонии — кровоизлияния минимальные. Убийца что-то искал в её руке.

— И нашёл, — Алексей достал из кармана серебряный крест. — Вот это. Она зажала его в кулаке.

Цирес взял крест, повертел.

— Ф.Ю. — А.О. 1916. Не знаю, что это. Но вещь старая, серебро хорошей пробы. Небось ещё до революции сделали.

— А отпечаток ладони на стене?

— Ах да, — Цирес вернулся к столу, снял с тела простыню полностью. — Это самое интересное.

Алексей подошёл ближе. Цирес указал на левую руку убитой.

— Я снял отпечатки с её пальцев. Сравнил с тем, что на стене. Не совпадают, конечно.

— А чей тогда?

— Пока не знаю. Но могу сказать точно: ладонь мужская, крупная, человеку выше ста восьмидесяти сантиметров. У нашей жертвы ладонь маленькая, женская — она и рядом не стояла.

— Отпечаток был кровавый, — сказал Алексей. — Значит, убийца поранил руку?

— Или испачкался в крови жертвы. Но здесь другое странно.

Цирес подошёл к шкафу, достал папку с фотографиями. Алексей увидел чёрно-белые снимки — стена с отпечатком, крупным планом.

— Посмотрите сюда, — патологоанатом ткнул пальцем. — Видите? Пальцы расставлены широко, ладонь напряжена. Это не случайное прикосновение. Человек приложил руку с силой, вдавил в стену. Зачем?

— Хотел оставить след?

— Возможно. Или хотел что-то сказать. Вот это, — Цирес указал на линию на снимке, — похоже на старый шрам. На ладони, между большим и указательным пальцем. Убийца когда-то порезался, шрам остался. На отпечатке его видно — тонкая полоса, где крови меньше.

Алексей взял фотографию, присмотрелся.

— Шрам. Это зацепка.

— Если найдёте человека с таким шрамом, — сказал Цирес, — зовите. Я сравню.

— Обязательно.

Алексей убрал снимок в планшет. Потом посмотрел на тело.

— Ещё что-нибудь?

— Да. Осколки зеркала, которые вы принесли. Я их не трогал, лежат в ящике. Но скажу сразу: зеркало разбили до смерти или в момент убийства. Осколки на полу, некоторые под телом. Убийца бил с силой, может быть, даже не один раз.

— Зачем ему разбивать зеркало?

— Не знаю, — Цирес пожал плечами. — Может, хотел уничтожить улики. Может, метафора. Вы же историк, вам виднее.

Алексей вздохнул.

— Историком я был в другой жизни, Борис Маркович. А сейчас я капитан НКВД, который ищет убийцу старух.

— И находит кресты с царскими вензелями.

— И это, — Алексей достал из кармана клочок бумаги, где набросал отпечаток. — Я забираю осколки. Может быть, в Эрмитаже что-то подскажут.

Цирес кивнул, достал из-под стола холщовый мешок.

— Здесь всё, что собрали. Крупные куски и мелкие. Осторожнее, края острые.

Алексей взял мешок, почувствовал тяжесть. Стекло звенело.

— Спасибо, Борис Маркович.

— Удачи, — патологоанатом уже сел за свой стол, вернулся к бумагам. — Она вам понадобится.

Алексей вышел из морга. На улице мороз усилился, небо затянуло свинцовыми облаками. Семёнов ждал у машины — на этот раз дали «эмку», старенькую, но на ходу.

— В Эрмитаж, — сказал Алексей, садясь. — На Дворцовую.

— Есть, товарищ капитан.

Машина чихнула, завелась и покатила по Лиговскому. Алексей смотрел в окно на пустые улицы, на трамваи, вмёрзшие в лёд, на очереди за хлебом. Ленинград жил — еле-еле, на пределе, но жил.

Он думал о сломанных пальцах старухи, о кровавом отпечатке на стене, о кресте с инициалами Ф.Ю. и А.О. И о зеркале. Почему убийца разбил зеркало? Что оно хранило? Правду? Тайну? Или просто мешало?

— Семёнов, — сказал он.

— Слушаю.

— В архивах после Эрмитажа поищем. Нужны списки фрейлин императрицы. Те, кто служил при дворе в 1910-х.

— Много их было, товарищ капитан.

— Но не все дожили до блокады, — Алексей посмотрел на мешок с осколками. — И не всех убивают с разбитыми зеркалами.

— Думаете, это не последняя?

— Боюсь, что нет.

Машина свернула на Невский. Вдалеке уже виднелись колоннада Эрмитажа и шпиль Адмиралтейства. Алексей закрыл глаза.

Перед мысленным взором всё ещё стоял отпечаток — крупная мужская ладонь, вдавленная в стену, с тонкой полосой старого шрама между большим и указательным пальцем.

Эту руку он запомнит.