Мурат Карадениз – Зеркало Распутина (страница 5)

— Как связались? — спросил Алексей, уже натягивая шинель.

— Соседка пришла за хлебом. Дверь была приоткрыта. Она заглянула — и бегом к нам.

— Соседку не выпускать. И патрульных вызовите — пусть оцепят подъезд.

Дежурный кивнул и убежал. Алексей вышел на лестницу, где курил Семёнов.

— Бросай, лейтенант. Едем.

— Куда?

— Лиговский, семь. Вторая.

Семёнов бросил папиросу, вытер ногой.

— Вторая убитая, товарищ капитан?

— Похоже на то.

«Эмка» завелась с пол-оборота — чудо для блокадной техники. По дороге Алексей думал о том, что сказал Медведев. «Старое дерьмо иногда взрывается». Теперь он понял, что имел в виду. Одна смерть — случайность. Две — закономерность.

Лиговский проспект встретил их пустыми витринами магазинов, заколоченными аптеками и длинной очередью у булочной. Люди стояли в пальто поверх ватников, переминались с ноги на ногу, молчали. В блокаду говорить было не о чем — силы берегли на дыхание.

Дом семь оказался трёхэтажным доходным домом дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами на втором этаже. Подъезд был тёмным, пахло мочой, кошками и ещё чем-то кислым. Алексей поднялся на второй этаж, прошёл по коридору, где сушилось тряпьё, и остановился у двери с номером двенадцать.

Патрульный уже стоял на посту.

— Внутри никого не было, товарищ капитан. Соседка в соседней комнате.

— Хорошо.

Алексей толкнул дверь.

Квартира была меньше, чем на Мойке, и темнее. Одно окно, выходящее во двор, завешено тряпкой. Посреди комнаты — железная кровать, застеленная старым одеялом. На кровати — тело.

Княгиня Вера Николаевна Долгорукая лежала лицом вниз, руки вытянуты вдоль туловища. На вид ей было лет семьдесят пять — седые волосы собраны в пучок, чёрное платье, кружевной воротник. Та же эпоха, тот же стиль.

Алексей подошёл ближе. Шея — в синих и багровых полосах. Сломаны пальцы левой руки. На полу — осколки зеркала.

Он опустился на корточки. Зеркало было меньше, чем в прошлый раз, в деревянной раме, позолоченной, но облупившейся. Стекло разбито вдребезги, крупные куски лежали под кроватью, на тумбочке, на полу.

Алексей поднял голову.

На стене — отпечаток ладони. Кровавый, чёткий, пять пальцев. Тот же размер, та же постановка. Между большим и указательным пальцем — тонкая полоса, где крови меньше. Старый шрам.

— Тот же, — сказал он вслух. — Тот же убийца.

Семёнов стоял в дверях, бледный.

— Точно, товарищ капитан?

— Сравните фотографии — увидите. — Алексей достал блокнот, сделал набросок отпечатка. — И здесь зеркало разбито. Что он хочет этим сказать?

— Может, ненавидит своё отражение? — неуверенно предположил Семёнов.

— Или уничтожает улики. Или посылает сигнал.

Алексей обошёл комнату. На тумбочке — старые фотографии в деревянных рамках. Дамы в шляпках, мужчины в сюртуках. На одной — группа женщин во дворцовых платьях. Алексей присмотрелся: среди них он узнал фон Мекк и, вероятно, Долгорукую. Рядом — молодая женщина с высокой причёской. Он перевернул фотографию. На обороте — карандашная надпись: «Лето 1914. Царское Село».

— Отойдите! — раздался голос из коридора.

Алексей обернулся. В дверях стояла женщина в платке и ватнике — соседка, которую привел патрульный. Её звали Клавдия Ивановна, она жила в соседней комнате и работала уборщицей в типографии.

— Вы нашли её? — спросила она, глядя на тело. — Я говорила — что-то случится.

— Что вы имеете в виду? — Алексей подошёл к ней.

— Княгиня вчера весь вечер шептала. Я слышала сквозь стенку. Она повторяла: «Идёт, идёт, за мной пришёл». Я думала — бред. Дистрофия у неё была, слабость. А она шептала и шептала.

— Что ещё она говорила?

Клавдия Ивановна перекрестилась.

— «Распутин. Он смотрит из зеркала. Прости нас, Господи».

— Она назвала имя?

— Распутина. Григория Распутина. — Женщина заплакала. — Я думала, она с ума сошла. А сегодня утром пошла хлеб взять — дверь открыта, а она… — Она всхлипнула. — И зеркало разбито. Как вчера, когда я заходила, зеркало было целое. Висело вот здесь, над кроватью. А сегодня — осколки.

— Вы видели или слышали что-нибудь ночью?

— Нет. Я сплю крепко, а утром встаю затемно. Ничего не слышала.

Алексей записал показания. Потом вернулся к телу. Осмотрел руки — сломаны пальцы левой руки, как у фон Мекк — правой. Опять что-то искали.

— Семёнов, — сказал он. — Проверьте, что лежало на тумбочке, когда мы пришли. Всё запишите.

— Есть.

Алексей наклонился над тумбочкой. Кроме фотографий — ничего. Ни документов, ни украшений, ни креста. Возможно, убийца забрал то, что искал. Или княгиня не успела ничего зажать в кулаке.

Он подошёл к окну, отодвинул тряпку. Во дворе — пустота, сугробы, брошенные сани. Вдалеке — дым над Печами. Жизнь продолжалась.

— Что думаете, товарищ капитан? — спросил Семёнов, закончив опись.

— Думаю, что убийца — один и тот же человек. И он охотится на фрейлин, связанных с Юсуповым. — Алексей посмотрел на Семёнова. — Вопрос: зачем?

— Может, он ищет что-то, что они спрятали?

— Возможно. У фон Мекк он сломал пальцы — вынул крест. У Долгорукой — тоже сломал, но ничего не нашёл. Или нашёл, но забрал. Или не успел.

— Значит, третья — Оболенская?

— Оболенская, — Алексей кивнул. — Она в госпитале. Если убийца знает о ней — он будет там.

— Сегодня?

— Сегодня или завтра. — Алексей взглянул на часы. — У нас трое суток. Восемьдесят процентов времени уже прошло? Нет, только полдня. Но медлить нельзя.

— Едем в госпиталь?

— Сначала в Эрмитаж. Нужно понять, что за зеркала и почему убийца их разбивает. Потом — в госпиталь.

Алексей ещё раз обвёл взглядом комнату. Странное чувство не покидало его — будто он опаздывает. Будто кто-то невидимый наблюдает за ним из прошлого.

Он подошёл к стене, посмотрел на отпечаток. Крупная ладонь, шрам между пальцами.

— Кто ты? — спросил он шёпотом.

Отпечаток молчал.

— Семёнов, — Алексей повернулся. — Вызовите санитаров. И пришлите фотографа. Нужно снять отпечаток и осколки.

— Есть.

— И найдите мне адрес Оболенской. Какой госпиталь, какая палата.

— Уже есть, товарищ капитан. Госпиталь на Выборгской стороне. Палата для дистрофиков, четвёртый этаж.