Мурат Карадениз – Зеркало Распутина (страница 1)
Зеркало Распутина
ДИСКЛЕЙМЕР
ПРОЛОГ. «Кровь на зеркале»
Время:17 декабря 1916 года, 23:30
Место:Петроград, дворец Юсуповых на Мойке, 94
1916 | Феликс Юсупов
В подвале пахло сыростью и старым вином.
Феликс Юсупов поправил воротник сорочки — душный, крахмальный, он врезался в шею, — и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Распутин опаздывал на двадцать минут, и это было хорошо. Феликс успел выпить три пальца коньяку, стоя у дубового стола, где под салфетками лежали пирожные.
Он посмотрел на них.
Маленькие, изящные, с розовой помадкой. Те самые, которые заказал у Клемма. В каждый было всыпано столько цианистого калия, что хватило бы на роту солдат. Феликс сам размешивал порошок в креме. У него дрожали руки, но он справился.
Он должен был справиться.
Из-за стены доносились голоса — Дмитрий и Пуришкевич ждали наверху. Пуришкевич, старый дурак, предлагал просто застрелить Григория при входе. Но Феликс хотел красиво. По-английски. Он читал про отравления при дворах Ренессанса — Медичи, Борджиа. Он хотел, чтобы Распутин уснул с улыбкой на лице. Чтобы всё было тихо и прилично.
Но цианид не брал старца.
Феликс проверил это неделю назад — дал попробовать то же пирожное собаке. Пёс умер через три минуты. А Распутин в прошлый раз съел три штуки и только расцвёл. Феликс тогда уверил себя: подсыпал мало. Сегодня он всыпал вдесятеро.
Он ждал.
Шаги на лестнице. Тяжёлые, скрипучие. Феликс выпрямился, изобразил на лице радушие.
Дверь открылась.
Распутин вошёл, стряхивая снег с шубы. Огромный, бородатый, пахнущий потом и какой-то сладкой травой. Глаза — странные, острые, даже в полумраке подвала они блестели по-кошачьи.
— Феликс, Феликс, — голос низкий, тягучий. — Зачем звал в такую ночь? Дома-то жена ждёт, детки…
— Григорий Ефимович, — Феликс указал на кресло у камина. — Я хотел показать вам одну вещь. Редкую.
Он надеялся, что голос звучит ровно. На самом деле внутри всё дрожало.
Распутин крякнул, сел. Сразу потянулся к пирожным — взял одно, надкусил, зажмурился от удовольствия. «Эх, хороши». Феликс смотрел, как шевелятся его челюсти. Ждал. В горле пересохло.
Распутин съел первое — ничего.
Второе — улыбнулся.
Третье — крякнул и полез за платком вытереть усы.
Четвёртое…
Феликс перестал считать.
Он смотрел на старца в ужасе. Тот сидел румяный, довольный, посасывал зубочистку, разглядывал винные бутылки на полках. Спросил: «Чего ты такой бледный, Феликс? Не болен ли?»
— Нет, — выдавил Феликс. — Я… я сейчас.
Он вышел в соседнюю комнату, где за массивным дубовым шкафом лежал револьвер. Руки тряслись так, что он выронил его один раз, потом второй. Поднял. Проверил барабан — пять патронов.
Вошёл обратно.
Распутин сидел к нему спиной, наклонившись к огню. Феликс поднял револьвер. Целился в затылок. Пальцы на спусковом крючке — лёд.
— Григорий Ефимович, — сказал он.
Старец обернулся. Улыбнулся — открыто, по-детски.
Феликс выстрелил.
Грохот в подвале показался оглушительным. Распутин дёрнулся — что-то крикнул — и рухнул лицом вниз, прямо на ковёр. Тёмная кровь потекла по медвежьей шкуре.
Феликс опустил револьвер. Дыхание не выравнивалось.
— Вот и всё, — прошептал он. — Вот и всё.
Он наклонился. Перевернул тело. Распутин лежал с открытыми глазами — мёртвыми, стеклянными. Феликс перекрестился по привычке.
В этот момент Григорий открыл рот и выдохнул:
— Феликс…
Феликс отшатнулся, споткнулся о кресло, упал на спину. Распутин приподнялся на локтях — пуля вошла в лоб, но он не был мёртв. Он смотрел на Феликса. Кровь текла по лицу, но он улыбался.
— Феликс, Феликс… — голос был шёпотом, хриплым. — Завтра… смотри в зеркало…
И он протянул руку.
Феликс закричал. Не по-мужски, тонко. Распутин тянулся к старинному зеркалу в серебряной раме, что висело между бутылками коньяка. Кровавая ладонь коснулась стекла — и осталась на нём отпечатком. Чётким, пять пальцев, полосы на ладони.
Феликс вскочил. Схватил револьвер. Выстрелил ещё раз — в упор, в висок. Распутин дёрнулся и затих окончательно.
Секунду Феликс стоял, тяжело дыша. Потом бросил оружие и кинулся к лестнице — звать Дмитрия и Пуришкевича.
Они спустились через минуту. Дмитрий был бледен, Пуришкевич — зол. Осмотрели тело. Пуришкевич сказал: «Я ж говорил — стрелять сразу». Феликс не слушал. Он подошёл к зеркалу, достал платок, начал стирать кровавый отпечаток.
Платком — стёр. Отпечаток проступил снова.
Он тёр тканью, потом рукавом, потом подолом сюртука — без толку. Пять пальцев глядели на него со стекла. Феликс отступил, уронил платок.
— Что с тобой? — спросил Дмитрий.
— Зеркало… — выдохнул Феликс. — Оно не стирается.
Дмитрий посмотрел. Пожал плечами — ничего не понял. «Врёшь, наверное. Протри сильнее». Но Феликс уже не слышал.
— Заверните тело, — сказал он глухо. — И позовите Ивана.
Через полчаса Иван Горич, старый слуга, стоял перед ним в подвале. Ноги у него дрожали. Он смотрел на свёрток на полу — видно было, что угадал что к чему, но спросить не смел.
Феликс указал на зеркало.
— Убери это. В подвал. Замуруй в стене, чтобы никто не нашёл. Никто, слышишь?
— Слышу, барин, — голос Ивана был едва слышен.
— И никому ни слова. Ни жене, ни попу. Забудешь.
— Забуду, — кивнул Иван. — А если спросят?
Феликс посмотрел на зеркало. Отпечаток всё ещё горел на стекле.
— Скажешь, что не было никакого зеркала.
Он развернулся и вышел из подвала.
За спиной Иван Горич начал возиться с креплениями.