Мурат Карадениз – Янтарный реванш (страница 2)
Уходить. Скорее.
Он зашагал в сторону Невы, стараясь не оставлять следов. На перекрёстке остановился, оглянулся.
Пожарные уже были у дома 17. Кто-то в форме командовал, кто-то таскал шланги. В отсветах пламени мелькнула фигура в шинели — не пожарный, не солдат.
Следил.
Алексей свернул во дворы, сделал крюк. Фигура не отставала. Тогда он вытащил наган, зарядил последние три патрона, стал за угол.
— Выходи. Стрелять буду.
Тишина. Потом шаги, шорох шинели.
Из-за угла вышел Ветров.
Старый смотритель Эрмитажа, пьяница, трус. Тот, кто видел, как Забелина открывала дверь убийце Кедрина. Тот, кого Алексей прятал в надёжном месте.
— Ты? — Алексей опустил наган. — Как ты здесь?
— За вами шёл, товарищ лейтенант, — Ветров трясся, но не от холода. — Думал, убьют. Как тех.
— Почему не предупредил?
— Не знал, что они будут. Боялся. — Он посмотрел на пожар, на дым. — Вы нашли янтарь?
— Нашёл. Часть.
— Роде знает. Он всё знает. Он — это «свой».
— Немец?
— Я не знаю. Но тот грузчик... я его знал. Он работал в Эрмитаже, возил ящики. Сказал мне перед смертью: «Скажите Ухтомскому — ищите в Кёнигсберге. Роде не главный. За ним кто-то стоит».
— Глухов?
— Не знаю.
Алексей сунул наган в карман.
— Возвращайтесь в укрытие. И чтобы никто не знал, что вы здесь были.
— А вы?
— Я поеду в Кёнигсберг. Когда кончится война.
— Долго ждать.
— Подожду.
Пожар догорал. Ветер разносил пепел по Литейному.
Алексей ушёл в ночь, сжимая в кармане кусок янтаря и клеймо с мечом.
Теперь он знал: Янтарная комната не сгорела. Её вывезли. Те же люди. Тот же след.
Кёнигсберг. Роде. Свой.
ЧАСТЬ I. «ПРУССКИЙ СЛЕД»
Глава 1. «Полковничий конверт»
Время:20 февраля 1942 года, 10:00
Место:Ленинград, Смольный, кабинет Алексея Ухтомского
Блокада | Алексей Ухтомский
Алексей сидел за столом, перебирая бумаги, которых не писал. Верхняя, чистая, лежала перед ним уже полчаса. Ручка застыла в пальцах.
Кусок янтаря с клеймом меча он спрятал в сейф. Ветров тихо сидел в подвале на Петроградской, под охраной Савельева. Грузчика без языка похоронили на Пискарёвке — безымянным, под номером.
Что дальше?
Отчёт о янтаре он написал в ночь после пожара. Шесть страниц: опись ящиков, описание панно, показания Ветрова, имя Роде. Рапорт ушёл по команде — начальнику нового управления, полковнику Ордынцеву, ставленнику Глухова.
Тишина.
Через три дня Алексей написал повторный. С тем же результатом. На пятый день его вызвал Ордынцев.
— Ухтомский, — голос начальника был ледяным, — я читал ваш рапорт. Впечатлён. Но у меня для вас плохие новости.
— Какие?
— Дело о янтаре закрыто. Янтарная комната вывезена немцами, предположительно уничтожена при бомбёжке Кёнигсбергского замка. Таково официальное заключение.
— Это ложь. Я видел ящики. Янтарь вывозили наши.
— Вы видели что-то в подвале без света, без свидетелей, под анестезией голода и холода. Ни одного доказательства.
— А кусок янтаря? — Алексей полез в карман.
Ордынцев поднял руку.
— Не надо. Если у вас есть вещдоки, сдайте их в отдел. Но я вас предупреждаю: если вы продолжите копать, вы будете отстранены от должности и отправлены на фронт. В штрафбат. Вопросы?
— Никак нет.
Алексей вышел из кабинета, сжимая кулаки.
Он не сдал янтарь. Не сдал отчёт.
Вместо этого через знакомого архивариуса он нашёл в деле 1922 года фамилию, которая всплыла снова.
Щербинин.Майор госбезопасности, в 1941 году работал в отделе эвакуации. Отвечал за вывоз ценностей из пригородных дворцов. Уволен в январе 1942-го — за пьянство и разгильдяйство. Жил на Петроградской, в коммуналке на Большом проспекте.
Алексей пришёл к нему через два дня после разговора с Ордынцевым.
Дверь открыла женщина в засаленном халате, с красными от слёз глазами.
— Вам кого?
— Майора Щербинина.
— А вы кто?
— Лейтенант Ухтомский. По делу.
Женщина посторонилась. В коридоре пахло щами — жидкими, похлёбка на воде. Комната Щербинина была в конце, за кухней.
Майор сидел за столом, пьяный вусмерть. Перед ним — пустая бутылка из-под одеколона, окурок в стакане, вонь перегара.
— Щербинин, — Алексей сел напротив. — Я по поводу янтаря.
— Какого янтаря?
— Который вы вывозили из Царского Села в сорок первом. По личному распоряжению.
Щербинин поднял мутные глаза.