Мурат Карадениз – Янтарный реванш (страница 1)
Мурат Карадениз
Янтарный реванш
ПРОЛОГ. «Подвал на Литейном»
Время:15 января 1942 года, 02:00
Место:Ленинград, Литейный проспект, подвальное помещение бывшего ювелирного магазина
Блокада | Алексей Ухтомский
Записку подсунули под дверь кабинета.
Алексей нашёл её в шесть вечера, вернувшись с обеда — баланды из столярного клея и стакана кипятка. Бумага была вырвана из школьной тетради, почерк торопливый, карандашный:
Он не спал восемь часов. Разрывался между долгом — доложить начальству — и чутьём, которое кричало:
Он не послушался.
В час ночи Алексей вышел из общежития на Литейном, застегнул шинель на все пуговицы, проверил наган. Под подошвой скрипел снег — мороз под тридцать, ветер с Невы резал лицо, как бритва. Город спал тяжёлым, голодным сном. Ни фонарей, ни окон. Только редкие патрули, которые он обходил дворами.
Дом 17 оказался старым, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами. До революции здесь был ювелирный магазин. После — склад. Алексей нашёл вход со двора — железную дверь, присыпанную снегом, с петлями, которые не закрывались.
Внутри пахло холодом, пылью и кровью.
Он достал фонарь, щёлкнул. Тусклый луч упёрся в кирпичные стены, бетонные своды, груду ящиков у дальней стены. Керосиновая лампа на полу горела вполнакала — её оставили те, кто был здесь до него.
— Эй! — крикнул Алексей.
Тишина. Только капала вода где-то за стеной.
Он двинулся к ящикам. Было их шесть — деревянных, с маркировкой, выжженной на крышках: «Königsberg. 1941. Zerbrechlich»— хрупкое, Кёнигсберг. Алексей поддел крышку лопаткой, заглянул внутрь.
Фонарь выхватил из темноты сначала солому. Потом блеск — тёплый, янтарный, живой.
Он вытащил одну пластину.
Мозаика. Янтарное панно размером с ладонь — филигранная работа, кусочек стены, которую он видел в Екатерининском дворце до войны. Тогда, в сороковом, он стоял в Янтарной комнате и не мог отвести глаз. Сотни оттенков — от медового до тёмно-вишнёвого. Солнце в дереве, застывшая музыка.
Теперь этот кусок лежал в его руке, холодный, шершавый.
Алексей перевернул панно. На обороте, на деревянной основе, кто-то выжег клеймо. Меч. Тот самый. Который он видел на шее Кедрина, на фарфоровых тарелках, на руке хозяина подвала с Мальцевского рынка.
— Чёрт, — прошептал он.
Рука потянулась к нагану. Слишком поздно.
Сзади скрипнула дверь.
— Руки вверх, лейтенант. Не дёргайтесь.
Двое. В форме без знаков отличия, лица скрыты шарфами. У одного — пистолет, у второго — нож. Тот, что с ножом, стоял ближе, тот, что с пистолетом, — у выхода.
Не профессионалы? Профессионалы. Алексей узнал стойку — фронтовая, руки не дрожат. Дезертиры? Или люди Глухова.
— Положите панно, — сказал первый. — Медленно.
— Вы знаете, что это? — спросил Алексей, не выпуская янтарь.
— Не твоё дело, лейтенант. Наше.
— Чьё «наше»?
Первый шагнул ближе. Нож блеснул.
— Роде ждёт. Не задерживай.
Алексей взвесил шансы. Один против двоих. Пистолет в кармане — выхватить не успеет. Единственный выход — свет.
Он резко щёлкнул фонарём, направив луч в лицо тому, что с пистолетом. Парень зажмурился, рука дёрнулась. Выстрел ушёл в потолок.
Алексей рванул в сторону, за ящики. Второй — с ножом — бросился следом. Лезвие просвистело в сантиметре от уха, распоров воротник шинели.
— Стоять! — заорал первый, пытаясь прицелиться в темноте.
Алексей выхватил наган. Выстрелил дважды — вверх, в сторону, только чтобы сбить прицел. Потом ещё раз — в лампу. Керосин разлился, вспыхнул. Подвал озарился жёлтым пламенем.
— Уходим! — крикнул тот, что с пистолетом.
— Ящики забираем!
— К чёрту ящики! Горит всё!
Они рванули к выходу. Алексей выстрелил вдогонку — пуля срикошетила от косяка. Матерщина, топот, лязг железа. И тишина.
Дверь хлопнула.
Пламя перекинулось на солому. Алексей подскочил к ящикам, вытащил два панно, сунул в вещмешок. Третье, четвёртое — не успевал. Взял одно, самое маленькое, отломил кусок — рука не дрогнула.
Янтарь хрустнул, но не рассыпался.
Он выбежал во двор, бросил вещмешок в сугроб, затушил тлевший воротник. За спиной гудело пламя, из подвала валил чёрный дым.
В переулке — никого.
Алексей перевёл дыхание, достал кусок янтаря. Тёплый на морозе, неестественно тёплый. На обломке — край клейма. Меч.
Он убрал янтарь во внутренний карман.
Вернулся во двор. Сзади, у железной двери, он заметил тёмное пятно на снегу. Подошёл.
Тело.
Мужчина лет пятидесяти, в рабочей телогрейке, лежал ничком. Алексей перевернул — лицо синее, глаза открыты, рот раззявлен. Языка нет.
Вырезан. Аккуратно, почти хирургически. Тот же почерк, что у Гольдштейна. Тот же.
Алексей опустился на корточки.
Крови было мало — замёрзла сразу. Убит давно, ещё до его прихода. Пальцы скрючены, в снегу — следы борьбы.
Но главное — рядом с телом, на промороженной земле, грузчик успел что-то нацарапать. Палочкой, ногтем, последним усилием. Буквы подрагивали, но были читаемы.
Алексей выпрямился.
Кёнигсберг. Роде. Свой.
Немец. Хранитель Янтарной комнаты. Предатель среди своих.
Или всё сложнее.
Он обыскал карманы грузчика. Пусто — только пустой кошелёк и сломанные часы. На руке — татуировка. Не меч. Простая точка, грубая наколка.
Знак, который он видел раньше? Нет.
Где-то за домами завыла пожарная сирена. Огонь в подвале разгорелся, дым валил из окон. Скоро приедут, начнут разбирать.
Алексей спрятал янтарь на дно вещмешка, засыпал снегом, затянул горловину.