Мурат Карадениз – Павловский скиталец (страница 4)

— Я найду.

Алексей поднялся. Надел перчатки, застегнул шинель. Каган стоял у стены, не двигаясь, только провожал его взглядом.

— Товарищ капитан, — сказал он на прощание. — Будьте осторожны. Глеб — опасный человек. Если узнает, что вы на него вышли, — убьёт. Не задумается.

— Я не задумываюсь тоже, — ответил Алексей. — У нас война.

Он вышел из подсобки, прошёл через тёмный зал рынка. Люди расступались перед ним — кто из страха, кто из уважения. У входа его окликнули:

— Капитан!

Он обернулся. Каган стоял в дверях, сжимая в руке засаленную кепку.

— Секретер этот… говорят, там внутри что-то спрятано. Павел Первый лично прятал. Что-то ценное. Не деньги. Не золото. Поважнее. Немцы не за мебелью охотятся — за тем, что внутри.

— Что внутри? — спросил Алексей.

— Никто не знает. Даже Глеб. Поэтому он и ищет княгиню. Она единственная, кто видел это своими глазами. В 1918 году, когда во дворце национализировали. Она была девчонкой, помогала отцу разбирать вещи. И нашла тайник.

— И что там было?

— Не сказала. Сказала только — «это не для чужих глаз». С тех пор хранит тайну. Умерла бы, но не рассказала.

Алексей кивнул.

— Спасибо, Каган. Если информация подтвердится — получите паёк. Если нет — петля.

Он вышел на улицу. Мороз ударил в лицо. Снег перестал, но ветер усилился, гнал позёмку вдоль Лиговского. Алексей закурил — папиросы кончились, пришлось сворачивать самокрутку из махорки, отсыревшей, горькой. Дым обжёг горло.

Он пошёл к машине, и по дороге мысли роились в голове, как осенние мухи.

Глеб. «Комитет». Княгиня с тайной. Секретер Павла Первого, внутри которого что-то спрятано. Всё это было связано. Ниточка тянулась из 1801 года через 1918-й в 1942-й. И он, Алексей Ухтомский, должен был распутать этот клубок.

Но зачем? Почему именно ему? Вопрос остался без ответа.

Он вспомнил своё дело № 47-А. Фарфоровый голод. Тогда он тоже думал, что близок к разгадке. А потом пришёл приказ сверху — забыть. И он забыл. На время. Но память вернулась.

Сейчас — то же самое. Та же структура. Те же имена. И тот же страх, который внушали те, кто стоял за кулисами.

«Комитет».

Алексей выбросил самокрутку в снег и ускорил шаг.

Ёж дремал за рулём. Увидел капитана — встрепенулся.

— Куда теперь, товарищ капитан?

— На Васильевский, — сказал Алексей, открывая дверцу. — Найдём одну княгиню.

Ёж хмыкнул, но ничего не сказал. Полуторка чихнула, завелась и поползла по обледенелой мостовой.

Алексей смотрел в окно на серые стены, на заклеенные крест-накрест окна, на людей, волокущих сани с трупами. Блокада продолжалась. Голод убивал тысячи. А кто-то в этом аду охотился за старинной мебелью и тайнами давно умершего императора.

Он не понимал этого. Но знал одно: если секретер попадёт к немцам, если внутри действительно то, о чём шепчутся на чёрном рынке, — это может стоить стране не меньше, чем проигранное сражение.

Машина свернула на Невский. Впереди, в дымке, угадывался шпиль Адмиралтейства.

Алексей закрыл глаза.

Княгиня Оболенская-Трубецкая. Единственная, кто видел тайник своими глазами.

Он найдёт её.

Даже если для этого придётся перевернуть весь осаждённый город.

ГЛАВА 3. «Старая княгиня»

Время:17 января 1942 года, 11:00

Место:Ленинград, Василеостровский район, коммунальная квартира

Блокада | Алексей Ухтомский

Васильевский остров в январе сорок второго напоминал кладбище.

Не потому, что здесь было больше трупов, чем в других районах. Статистика смертей в блокаду не знала географических предпочтений — люди умирали везде, каждый день, каждый час. Просто архитектура — строгая, петербургская, с фасадами, помнящими ещё времена Анны Иоанновны — придавала умиранию особую торжественность. Дома здесь не просто пустовали. Они ждали. Чего — никто не знал.

Алексей оставил машину у Румянцевского сквера, дальше пошёл пешком. Адрес, который дал Каган, привёл его к пятиэтажному доходному дому конца девятнадцатого века — типичная петербургская постройка с внутренним двором-колодцем, аркой и грязными подъездами. В мирное время здесь жили чиновники среднего звена, врачи, учителя. Сейчас — те, кто не успел эвакуироваться или не захотел.

Парадная была заколочена досками — видимо, снаряд пробил крышу ещё в сентябре, и вход завалило штукатуркой. Пришлось идти через двор, перешагивая через груды битого кирпича и замёрзшие лужи нечистот. Снег здесь не убирали — некому было. Остеклённые галереи второго этажа зияли пустыми проёмами, похожими на глазницы черепа.

Чёрный ход нашёлся с тыльной стороны — узкая дверь с облупившейся краской. Алексей потянул ржавую ручку — поддалась.

Квартира находилась на четвёртом этаже. Лестница была тёмной — ни одного работающего фонаря, только редкие коптилки на площадках, оставленные жильцами. Ступени обледенели — кто-то пролил воду, и она замёрзла, превратив подъём в полосу препятствий. Алексей поднимался медленно, держась за перила. На третьем этаже из-за двери донёсся детский плач — тихий, безнадёжный, не истеричный, какой бывает, когда человек уже смирился со смертью.

Пахло мочой, кислой капустой и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — запахом, который Алексей научился узнавать за месяцы блокады. Так пахло человеческое тело, когда оно начинало умирать от голода, но ещё не умерло. Этот запах был везде — в парадных, в квартирах, на улицах, в трамваях. Он стал таким же привычным, как утренний обстрел или хлебная карточка.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Он толкнул её — та со скрипом поддалась, и в лицо ударил ещё один запах — валерьянка, настойка пустырника и старость. Смесь, которая сопровождает людей, доживающих последние дни.

Внутри оказалась коммуналка. Длинный тёмный коридор, обклеенный газетами вместо обоев — «Правда», «Известия», ещё какие-то дореволюционные листки, пожелтевшие от времени. На стенах — вешалка с несколькими пальто, видавшими лучшие времена. На полу — половики, вытканные ещё бабушкой нынешних жильцов. Из-за трёх дверей не доносилось ни звука — пусто. Из-за четвёртой — слабый свет и шумное, прерывистое дыхание.

Алексей постучал. Дверь чуть приоткрылась, и в щели показалось лицо — другое, не то, которое он искал. Женщина лет пятидесяти, опухшая от дистрофии, с белыми, как снег, волосами.

— Вы к кому? — спросила она. Голос безжизненный, как у сомнамбулы.

— К княгине Оболенской-Трубецкой.

— Княгини больше нет. Умерла вчера.

Алексей почувствовал, как внутри всё оборвалось. Опоздал. На сутки.

— Впустите, — сказал он, показывая удостоверение. — Осмотреть комнату.

Женщина посторонилась.

Комната княгини оказалась в конце коридора, там, где когда-то была ванная — хозяева переделали её под жильё ещё до войны. Маленькое помещение, метра три на четыре. Печка-буржуйка, выложенная из красного кирпича, прогорела до дыр. Кровать с железной спинкой, застеленная старыми одеялами — не меньше пяти слоёв. Стол, покрытый клеёнкой. На столе — коптилка из гильзы, два стакана, горсть сухарей, банка с мутной жидкостью. Этажерка с книгами — дореволюционные издания в кожаных переплётах. Екатерина, Павел, Александр, исторические труды Карамзина и Соловьёва.

И на кровати — тело.

Княгиня лежала на спине, с закрытыми глазами. Руки сложены на груди, как у покойницы. Но Алексей заметил, что одеяло чуть вздымается — она дышала. Жива.

— Она не умерла, — сказал он женщине.

Та равнодушно пожала плечами.

— Сегодня умрёт. Я видела таких. Отекла уже. Сейчас лопнет сердце.

— Выйдите.

Женщина вышла без возражений. Ей было всё равно.

Алексей присел на край кровати. Княгиня открыла глаза — медленно, с трудом, как ныряльщик, поднимающийся из глубины. Зрачки были расширены, взгляд блуждающий — голод и кислородное голодание делали своё дело. Но в глубине теплился огонь.

— Вы из милиции? — спросила княгиня. Голос — скрип несмазанной петли. — Или из тех, кто ищет мебель?

— Из тех, кто ищет правду, — ответил Алексей. Он не стал садиться — стоял у двери, сняв шапку. — Капитан Ухтомский. НКВД.

Княгиня усмехнулась. На миг она показалась моложе — усмешка была не старушечьей, а девичьей, озорной. Словно на секунду вернулась в прошлое, в тот мир, где не было блокады, голода и смерти.