Мурат Карадениз – Павловский скиталец (страница 3)

Что-то связывало всё это. Он чувствовал — как нить, которую нужно ухватить, чтобы распутать весь клубок.

Он достал блокнот. На первой странице был список дел, которые он вёл за последние полгода. Три закончено. Два — приказано забыть. Этот станет четвёртым. Или прикажут забыть — или он дойдёт до конца.

Алексей открыл чистую страницу и написал: «Серафим Каган. Лиговский проспект, чёрный рынок. Установить наблюдение. Взять с поличным при первой возможности».

Захлопнул блокнот.

Полуторка тащилась по обледенелой дороге, и ветер выл в щелях проржавевшей кабины. Впереди, в серой пелене, угадывались очертания города. Ленинград умирал, но кто-то продолжал убивать ради мебели. Алексей не понимал этого. И не хотел понимать.

Он хотел только одного — найти секретер.

Потому что что-то подсказывало ему: внутри этой старинной мебели спрятано нечто большее, чем просто дерево и резьба.

Там — правда.

А правду он искал всю жизнь.

ГЛАВА 2. «Блокадные перекупщики»

Время:16 января 1942 года, 14:00

Место:Ленинград, Лиговский проспект, чёрный рынок

Блокада | Алексей Ухтомский

Лиговский проспект в январе сорок второго выглядел как лицо мертвеца — опухшее, серое, с провалами глазниц-витрин.

Алексей шёл пешком. Машину оставил за два квартала, велел Ежу ждать и не высовываться. В этом районе полуторка с военным номером привлекала не больше внимания, чем танк на панихиде. Здесь правила были другие — не прописанные ни в одном уставе.

Он пересёк улицу, обогнул груду колотого льда, сваленного у тротуара. В воздухе пахло дымом, горелой проводкой и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным — столовская позади дома выдавала баланду из обойного клея. Люди ели это. И платили за это последним.

Чёрный рынок разместился в полуподвальном помещении бывшего гастронома. Дверь была обита войлоком, чтобы не выпускать тепло, но тепло всё равно не держалось — стены промёрзли насквозь, и посетители толкались в шинелях, ватниках, телогрейках, не снимая. Внутри горела одна керосиновая лампа, дававшая больше копоти, чем света.

Алексей вошёл, не скрывая оружия. Пистолет в кобуре, пристёгнутый к поясу поверх шинели, работал как пропуск. Те, кто шёл сюда торговать, предпочитали не задавать вопросов человеку в форме капитана госбезопасности.

Внутри рынок жил своей, особой жизнью. Вдоль стен на разложенных мешках и ящиках лежал товар — куски хлеба, завёрнутые в газету, банки с американской тушёнкой (откуда она здесь, в блокадном Ленинграде, Алексей предпочёл не думать), пачки папирос, бутылки с мутной жидкостью, похожей на самогон. Дальше — вещи: шубы, часы, иконы в окладах, фарфоровые статуэтки, серебряные ложки. Люди меняли прошлую жизнь на будущую. Продавали память, чтобы выжить сегодня.

Здесь были и те, кто пришёл по нужде, и те, кто наживался на чужой беде. Алексей различал их с первого взгляда. Первые — с пустыми глазами, вторые — с цепкими, оценивающими. Вторых было меньше, но они правили бал.

— Мне нужен Каган, — сказал он низкорослому парню у входа. Тот закосил глазами, попятился, растворился в полумраке.

Через минуту появился другой. Невысокий, плотный, с лицом, напоминающим испечённую картофелину — в складках, морщинах, с глубоко посаженными глазами. На нём была непомерно большая овчинная шуба, из-под которой торчали офицерские галифе. Серафим Каган. Алексей знал его по фотографии из архива — и по старым делам. Каган всплывал в материалах о янтарной комнате, о фарфоровых сервизах, вывезенных из пригородов. Никогда не был арестован — всегда ускользал.

— Товарищ капитан, — Каган говорил с лёгким акцентом, растягивая гласные. — Чем могу? У нас здесь всё честно. Обмен, бартер. Никакого криминала.

— Сними, — сказал Алексей. — Я не в уголовный розыск пришёл.

Каган прищурился. Окинул Алексея взглядом опытного торговца, оценивающего товар. Форма, кобура, лицо — не рядовой опер, не вышибала из НКВД. Свой. Или почти свой.

— Разговор есть, — сказал Алексей, кивая в глубину помещения. — Тет-а-тет.

Каган повёл его в подсобку. Там пахло солёными огурцами (дефицит, неслыханная роскошь в блокаду) и дешёвым махорочным дымом. Стол, два стула, железная печка-буржуйка, из которой валил дым прямо в комнату — трубу некуда было выводить. Каган закрыл дверь, жестом предложил сесть.

— Павловск, — сказал Алексей, не садясь. — Ночь на пятнадцатое. Исчез секретер и два стула. Охранник убит. Мне сказали, что вы знаете, кто это сделал.

Каган не дрогнул. Ни мышца на его картофельном лице не шевельнулась. Только глаза — живые, быстрые — метнулись к двери, потом к окну, заложенному мешками с песком.

— Товарищ капитан, вы меня с кем-то путаете. Я человек маленький. Меняю тушёнку на хлеб, хлеб на папиросы. Какие стулья? Какая мебель?

— Я не спрашиваю, торгуете ли вы антиквариатом, — Алексей шагнул ближе. Говорил тихо, почти ласково, так, что Каган непроизвольно отступил к стене. — Я спрашиваю, кто это сделал. Потому что если вы не ответите, я сдам вас в контрразведку как немецкого пособника. А там, Серафим Маркович, не разбираются — маленький вы или большой. Там сразу к стенке.

Каган побледнел. На его лице это выглядело странно — словно картофелина начала светлеть.

— Я ничего не знаю, — прошептал он.

— Знаете. Иначе я не пришёл бы.

Алексей сел, наконец. Достал папиросу, прикурил от печки. Дым смешался с угарным газом, и на секунду закружилась голова.

— Говорите, Каган. Я уйду. И забуду, что мы виделись.

Каган молчал долго. Так долго, что Алексей уже начал подниматься, собираясь уходить. Тогда торговец выдохнул — шумно, с присвистом — и заговорил.

— В городе есть люди. Они берут заказы. Находят вещи, вывозят. А потом переправляют за линию фронта. Немцы платят золотом. Хорошо платят.

— Кто эти люди?

— Не знаю имён. Знаю клички. Главный — Глеб. Он из бывших. Служил, потом уволился. Работает на себя.

Алексей внутренне напрягся. Глеб. Он знал эту кличку по нескольким делам. В деле о янтарном реванше Глеб был связным между ленинградскими перекупщиками и немецкими агентами. В деле о браслете для Анастасии — наёмником, который убрал трёх свидетелей. В «Бисквитном вальсе» Глеб передавал чернильницу через линию фронта. И каждый раз уходил от ответственности. Как будто кто-то прикрывал его сверху.

— Глеб заказал секретер? — спросил Алексей.

— Не он. Ему заказали. Сказали — найти павловскую мебель. Секретер и два стула. Немцы заплатили аванс. Глеб взялся. Он всегда берётся за такое. Особенное, необычное. Обычную мебель он не возит. А эту — да. Потому что внутри что-то есть.

— Откуда вы знаете про «внутри»?

Каган усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.

— Товарищ капитан, я двадцать лет на этом рынке. Я слышу такие вещи, которые вам и не снились. Про этот секретер говорят, что там тайник. Павел Первый что-то спрятал. Англичане тогда за ним охотились, сразу после убийства. И сейчас охотятся. Глеб — не сам по себе. За ним кто-то стоит. Из Лондона. Или из… — Каган запнулся, понизил голос до шёпота. — Или из тех, кто выше.

— Выше кого?

— Выше НКВД. Есть такие. Я их называю «Комитет». Они не светятся, не попадают в сводки. Но если они сказали — Глеб делает.

Алексей замер. «Комитет». То же слово всплывало в деле о чернильнице. В материалах, которые ему показывали только для ознакомления, с грифом «Хранить вечно». Он тогда не придал значения. А зря.

— Где секретер сейчас?

— Ушла. Вчера ночью, на машине. В сторону Шлиссельбурга. Дальше — не знаю. Может, через лёд переправили. Может, в город вернули.

— А кто заказал? Конкретные фамилии?

Каган замялся. Посмотрел на дверь, потом на Алексея. Взял со стола кружку, отхлебнул — чай, жидкий, почти без заварки.

— Есть одна женщина. Старая. Княгиня. Живёт на Васильевском. Оболенская-Трубецкая. Она знает про эту мебель больше всех. Глеб к ней приходил. Спрашивал про ключ.

— Какой ключ?

— Ключ от секретера. Или от чего-то внутри. Я не знаю. Я маленький человек. Я меняю тушёнку на хлеб.

Каган снова замялся, потом добавил тихо, почти не разжимая губ:

— Только вы ей не говорите, что это я сказал. Она меня убьёт. Не своими руками, но убьёт. У неё связи.

— Какие связи?

— С теми, кто выше НКВД. С «Комитетом». Она из их мира. Из дореволюционного. Они друг друга знают.

Алексей замер. Выше НКВД. «Комитет». Дореволюционные связи. Это уже не в первый раз. В деле № 47-А всплывали «люди из Москвы». В деле № 47-И — «группа товарищей». Теперь — снова.

— Адрес, — сказал он.

Каган назвал. Улица, дом, квартира. Алексей записал в блокнот.

— Если вы врёте, Каган, я вернусь.

— Не вру. Но вы её не найдёте. Она прячется. Глеб искал — не нашёл.