Мурат Карадениз – Павловский скиталец (страница 2)

Падая, он увидел, как из дверей замка выносят тело императора, завёрнутое в шинель. Павел был ещё жив? Или уже нет? Горич не понял. В глазах темнело, мир сужался до маленького пятна света.

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло его — Уитли достал из кармана платок, вытер руки и бросил его на лицо умирающему.

— Обыщите замок, — сказал агент высокому. — Секретер не может исчезнуть. Павел что-то спрятал. Найдите это до рассвета. Иначе Лондон спросит с нас.

Горич успел улыбнуться. Кровавой, мокрой улыбкой, которая, наверное, выглядела страшно.

Они не найдут. Потому что секретер уже ушёл из замка. За час до убийства Горич отдал его Пахому, старому конюху, с наказом: «Вези в Павловск. Спрячь в подвале дворца. Никому не говори. Если я не вернусь через три дня — забери себе. Но передай потомкам. Правда не должна умереть».

Пахом клялся своей лысой головой, хрипел, плакал, но кивнул. Горич верил ему. Больше некому было верить. Сын — ещё ребёнок, жена умерла от чахотки. Только Пахом, старый солдат, который нянчил Павла в детстве и помнил его живым, здоровым, не тронутым безумием страха.

Горич закрыл глаза.

Над Михайловским замком занимался холодный мартовский рассвет. Империя получила нового императора. А Горич — могилу без креста, во дворе, где его тело пролежало до утра, пока кто-то не приказал убрать. Убрать — значит сбросить в ров с нечистотами и забыть.

Но секретер уехал в Павловск. Пахом сделал своё дело. Спрятал в подвале дворца, заколотил досками, завалил хламом. И ждал. Ждал три дня, неделю, месяц. Горич не вернулся. И Пахом понял — не вернётся никогда. Но клятву держал до самой смерти, которая настигла его через десять лет, в другой век, при другом императоре.

Правда осталась в секретере.

И ждала.

Сто сорок один год.

ЧАСТЬ I. «ТАЙНИК ИМПЕРАТОРА»

ГЛАВА 1. «Исчезновение»

Время:15 января 1942 года, 10:00

Место:Ленинград, Павловский дворец

Блокада | Алексей Ухтомский

Снег падал на Павловский дворец так, словно пытался похоронить его заживо.

Белые хлопья кружились в воздухе, оседали на статуях, на крышах, на замёрзших прудах. Парк казался мёртвым — ни звука, ни движения. Только редкие выстрелы с фронта, доносившиеся оттуда, где линия обороны прижималась к Пушкину. Фронт был в тридцати километрах, но война чувствовалась здесь, во дворце, в каждом скрипе половиц, в каждом сорванном замке.

Алексей Ухтомский стоял у входа в бомбоубежище и смотрел, как санитары выносят тело. Охранник — молодой парень, из нестроевых, с нашивкой ВОХР — лежал на носилках с неестественно вывернутой головой. Шея была сломана. Одним ударом. Профессионально. Алексей знал такие травмы — их оставляли люди, привыкшие убивать быстро и без лишнего шума.

— Кто нашёл? — спросил Алексей у коменданта Павловска, лейтенанта Грекова.

— Утром, обход, — Греков говорил глухо, кутаясь в шинель. На воротнике — иней, под глазами — тени. Он не спал всю ночь, это было видно. — Лежал у входа в хранилище. Дверь была открыта настежь.

— Что пропало?

Греков выдохнул. Дым изо рта смешался с паром от дыхания. Мороз был под тридцать, и любое слово вылетало облачком пара, словно сам воздух не хотел говорить о случившемся.

— Секретер павловской работы. Ореховое дерево, инкрустация карельской берёзой. И два стула с золочёной резьбой. По описи — подарок Павла Первого жене, Марии Фёдоровне. Вы знаете, Ухтомский, я не спасатель. Я комендант. Моя задача — чтобы дворец не сгорел и не разбомбили. Чтобы ценности, какие есть, не растащили свои же. А тут такое.

— Свои?

— А кто? Немцы за тридцать километров. Линия фронта под Пушкиным. Не могли же они прийти ночью, взломать замки, убить охрану и уйти с мебелью через позиции наших войск?

Алексей не ответил. Он уже спускался в бомбоубежище.

Подвал дворца приспособили под хранение ещё в первые дни войны. Сюда свозили самое ценное из Павловска, Пушкина, Гатчины — то, что не успели эвакуировать в тыл. Ящики с фарфором, картины в рулонах, бронза, мраморные бюсты. Всё это кое-как упаковали, заколотили досками и оставили здесь, надеясь, что немцев остановят.

Не остановили. Фронт подошёл вплотную. И теперь каждый день мог стать последним для дворца.

Помещение было сырым, с низким сводчатым потолком, из-под которого свисали редкие лампочки — тусклые, на грани видимости. Вдоль стен громоздились ящики с музейными ценностями, некоторые были вскрыты, другие стояли нетронутыми. Пахло плесенью, мазутом и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Алексей узнал этот запах. Так пахла кровь, если её долго не убирать.

Он прошёл вглубь, туда, где, по словам Грекова, стояли пропавшие вещи. Пол был усыпан щепой — кто-то взламывал ящики не аккуратно, а грубо, топором. Алексей присел на корточки, осмотрел следы. Трое, может четверо. Один — с большим весом, продавил глубже, оставил чёткий отпечаток армейского ботинка. Двое легче — возможно, в гражданской обуви. Четвёртый тащил что-то тяжёлое — волочил, судя по полосе, оставленной на цементе.

— Они не выносили мебель поодиночке, — сказал Алексей, поднимаясь. — У них была машина. Скорее всего, грузовик. Подъехал к служебному входу, загрузили и уехали.

— Ворота закрыты. Пост у входа ничего не видел.

— Значит, пост подкуплен или запуган. Я проверю.

Он обернулся к стене, где Греков указал на надпись. Кирпичная кладка, неровная, старая. И поверх неё — несколько слов, выведенных чем-то красным. Алексей наклонился. Кровь. Ещё не до конца засохшая — на морозе она схватилась коркой, но под слоем сохранила тёмно-алый цвет.

Он прочитал вслух:

— «Всё продано. Спросите у фарфоровых».

Греков пожал плечами.

— Чепуха какая-то. Может, диверсанты? Немецкие парашютисты?

Алексей выпрямился. Фарфоровые. Он уже слышал это словосочетание. Двадцать лет назад, в Петрограде, когда только начинал работать в ЧК по особо важным делам. Дело № 47-А. Фарфоровый голод. Тогда кто-то тоже оставил похожую надпись — «Спросите у тех, кто ест из золота». Дело вели лучшие сыщики, но так и не раскрыли до конца. А через год его закрыли по личному распоряжению из Москвы.

— Немцы здесь ни при чём, — сказал он твёрдо. — Это свои.

— То есть?

— Это почерк местных, ленинградских. Я таких надписей за войну насмотрелся. Диверсант оставил бы немецкий текст или ничего. А это — своя, понятная только тем, кто в курсе. Кто-то из блокадных перекупщиков. Они работают по всему городу, скупают ценности за хлеб и пайки, переправляют за кольцо.

— Вы думаете, они украли мебель? Зачем им стулья? Их же на хлеб не обменяешь.

— Не на хлеб, — поправил Алексей. — На эвакуацию. На золото. На жизнь. Предметы старины уходят за кольцо блокады, к немцам, через перекупщиков. А там — консервы, лекарства, валютные переводы. Это большой бизнес, Греков. И в этом бизнесе убивают. Вы посмотрите на охранника — шея сломана профессионально. Не хулиганы, не мародёры. Люди, которые умеют убивать без оружия.

Алексей ещё раз обошёл хранилище по периметру, внимательно осматривая каждый угол. У дальней стены он заметил то, чего не увидел сразу — на полу валялся окурок. Папироса. Дорогая, импортная. Такие не купишь на блокадном пайке. Он поднял его, понюхал. Американский табак. «Честерфилд».

— Они курили здесь, — сказал он. — Стояли, курили, смотрели, как выносят вещи. Наглые, уверенные в себе. Не боялись, что их застанут. Знали, что пост подкуплен.

Греков побледнел.

— Я разберусь с постом.

— Разберитесь. Но сначала — опись. Полная. Каждый ящик, каждую картину. Если что-то ещё пропадёт — вы ответите не перед комендатурой, а перед Смольным. А Смольный, сами знаете, шутить не любит.

Алексей вышел из бомбоубежища. Снег всё так же падал, превращая парк в белое марево. Он закурил — папиросу из чёрного кисета, последнюю, смятую, с надорванной гильзой. Руки не дрожали, но внутри всё клокотало. Дело № 47-А. Фарфоровый голод. Он тогда был молод и верил, что раскроет всё. Не раскрыл. Дело спустили на тормозах, а свидетели вдруг исчезли или замолчали.

Сейчас история повторялась. Только вместо фарфора — мебель Павла Первого. Вместо 1922 года — 1942-й, блокада, голод, смерть.

Греков стоял рядом, переминался с ноги на ногу.

— Что теперь, товарищ капитан?

— Я звоню в Смольный. Докладываю начальству. А вы делаете опись. И ещё — найдите мне список всех, кто работал во дворце за последний месяц. Сторожа, смотрители, реставраторы. Всех, кто мог знать о ценностях.

— Думаете, среди них?

— Думаю, что секретер сам себя не вынес.

Алексей пошёл к машине. Полуторка стояла у входа, чадила мотором. Шофёр, молодой парень по кличке Ёж, дремал за рулём — отъелся на блокадных пайках, спал на ходу.

— В город, — сказал Алексей, хлопнув дверцей. — На Лиговский.

Ёж встрепенулся.

— Там опасно, товарищ капитан. Район не наш.

— Везде не наш, — ответил Алексей, закрывая глаза. — Везде война.

Машина тронулась, утопая в снегу. Павловский дворец остался позади, серый, заснеженный, похожий на призрак. Алексей смотрел в окно и думал.

Секретер Павла Первого. Два стула. Убитый охранник. Надпись кровью. И американские папиросы на полу бомбоубежища.