Мурат Карадениз – Павловский скиталец (страница 5)

— НКВД? Пришли арестовывать умирающую? Или просто посмотреть, как я умираю?

— Ни то, ни другое. Мне нужна информация о секретере Павла Первого, который пропал из Павловска три дня назад.

Княгиня замолчала. Долго смотрела на Алексея. Потом перевела взгляд на окно — заклеенное крест-накрест, сквозь щели сочился мутный зимний свет. На подоконнике лежала горсть замёрзших ягод рябины — еда, которую не следовало есть, но которую ели.

— Сядьте, — сказала она. — Не стойте столбом. Я не кусаюсь. Уже нет сил.

Алексей сел на табурет у стола. Княгиня закашлялась — глухо, надрывно, в кулак. Когда убрала руку, на губах осталась кровь. Кашель долго не проходил — минуту, две. Алексей ждал.

— Секретер, — сказала она, отдышавшись. — Вы знаете, что там внутри?

— Расскажите.

— Письма. Павел писал их жене в последние месяцы. Восемь писем. Все — с именами заговорщиков. Пален, Беннигсен, Зубовы и ещё двое, которых Павел не успел назвать. Он узнал о них за три дня до смерти. Я знаю имена. Но не скажу.

— Почему?

— Потому что они мертвы уже сто лет. Какая разница?

— А что ещё? Каган сказал — не только письма.

Княгиня снова усмехнулась. На этот раз усмешка была горькой, почти злой.

— Каган… торгаш. Продал бы родную мать за банку тушёнки. Ему нельзя верить. Но в одном он прав — в секретере было не только это. Мой отец, когда открыл тайник, нашёл там шкатулку. И в шкатулке — две вещи. Письма и маленький перстень. С зелёной печаткой.

Алексей внутренне напрягся. Перстень. В деле № 47-И, с браслетом Анастасии, тоже всплывал перстень. Тот самый, который Павел показывал Горичу. С печаткой в виде ветки полыни и буквой «P».

— Что было на печатке?

— Ветка полыни. И буква «P». Павел. Это был его личный знак. Ключ к шифру. И к машине.

— К какой машине?

Княгиня замолчала. Долго. Так долго, что Алексей подумал — она ушла в забытьё. Но нет. Она собиралась с силами, как пловец перед прыжком.

— В восемнадцатом году, когда отец открыл тайник, он показал мне перстень. Сказал: «Запомни, дочка. Это не просто украшение. Это ключ. Павел спрятал не только письма. Он спрятал чертёж. Машину, которая шифрует письма так, что никто не прочитает без этого перстня. Англичане тогда уже пытались его украсть. И сейчас пытаются».

— Где чертёж?

— В секретере. Под двойным дном. Его не видно. Отец случайно нашёл, когда отвинтил ножку — она была полой. Внутри — трубка с ватманом. Он вытащил, посмотрел, испугался и положил обратно. Сказал: «Это не нам. Это государству. Но государству нельзя — потому что государство — это они».

— Кто — они?

— Те, кто убил Павла. И расстрелял отца. Те, кто сидит сейчас в Москве и командует. Я не знаю имён. Но знаю, что они есть.

Алексей почувствовал холод. Не от мороза — от понимания. Он влезал в историю, которая была больше него. В игру, где ставки — судьба страны.

— А ключ? — спросил он. — Вы сказали, ключ на стуле.

— Не на стуле. В стуле. Один из гарнитура — резной. На нижней перекладине вырезан шифр. Тот, кто знает, как читать, — поймёт, как открыть тайник без ключа. Павел был параноиком. Он боялся, что его убьют, а ключ украдут. Поэтому сделал так, чтобы секретер можно было открыть и без ключа — если знать шифр.

— Гарнитура было три стула. Два пропали вместе с секретером.

— А третий?

— Третий в Эрмитаже. Я его видел.

Княгиня оживилась. Приподнялась на подушках, закашлялась снова. Кровь брызнула на одеяло. Она не обратила внимания.

— Тогда вы ещё успеете. На третьем стуле — шифр. Снимите копию. Расшифруйте. И вы поймёте, как открыть тайник. Только поторопитесь. Глеб тоже ищет.

— Почему вы не обратились в милицию? В НКВД?

— А вы бы на моём месте обратились? — усмехнулась княгиня. — После того, как вашего отца расстреляли чекисты? Нет, молодой человек. Я ждала. Ждала того, кто придёт и спросит по-человечески. Вы первый.

— Я не по-человечески. Я по долгу.

— Какая разница? Главное — пришли.

Княгиня закрыла глаза. Дыхание стало прерывистым, редким — вдох, задержка, выдох. Алексей понял — она уходит. Минуты.

— Ключ, — прошептала она. — Ищите ключ на стуле. Спасите секретер. Не дайте англичанам. Ради России. Ради Павла. Он был безумен, но любил страну. Больше, чем они все. Там не только история. Там оружие. Оружие, которое страшнее пушек.

— Я вернусь, — сказал он. — Я найду секретер.

— Не обещайте, — прошептала княгиня. — Обещают только те, кто не уверен.

Она замолчала. Глаза закрылись. Грудная клетка перестала подниматься.

Алексей посидел минуту, другую. Проверил пульс — нити. Смерть пришла тихо, без агонии, просто забрала своё.

Он поднялся. Оглядел комнату. На этажерке, среди книг, стояла фотография в рамке — мужчина в офицерском мундире, женщина в шляпке, и девчушка лет пятнадцати. Княгиня. Та самая, которая в 1918 году помогала отцу открывать тайник Павла I.

Алексей снял фотографию, сунул во внутренний карман шинели. Улика. Или память.

На выходе из комнаты его окликнула соседка — та самая, с белыми волосами.

— Умерла?

— Да.

— Я же говорила. Похороните?

— Похоронят.

Он не знал, кто её похоронит. Может, санитары. Может, сама соседка — за её хлебную карточку. В блокаду мёртвые были таким же товаром, как живые.

Алексей вышел на улицу. Мороз ударил в лицо. Он закурил — папиросы кончились, пришлось сворачивать самокрутку из махорки. Руки дрожали — не от холода.

Оружие. Павел спрятал оружие. И это оружие почти двести лет ищут английские шпионы. А теперь — ещё и немецкие, потому что Глеб продал секретер и тем, и другим.

«Ключ на стуле», — сказала княгиня.

У него был третий стул. В Эрмитаже.

Он знал, куда ехать.

Алексей кивнул своим мыслям, затушил самокрутку о стену и зашагал к машине. Ежу предстоял долгий разговор о том, как попасть в фондохранилище Эрмитажа в военное время.

ГЛАВА 4. «Стул из Эрмитажа»

Время:18 января 1942 года, 09:00

Место:Ленинград, Эрмитаж, фондохранилище

Блокада | Алексей Ухтомский

Эрмитаж в январе сорок второго был похож на гигантский склеп.

Гулкие залы, в которых когда-то гремела музыка и шелестели платья придворных, теперь пустовали. Окна заколочены фанерой, стены промёрзли до состояния каменных глыб. Вдоль коридоров — ящики с эвакуированными ценностями. Те, что не успели вывезти, лежали здесь, в ожидании неизвестности. Сотрудники музея — горстка истощённых людей в потрёпанной одежде — передвигались по залам как тени. Они не охраняли экспонаты в обычном смысле этого слова. Они просто были рядом с ними. Присутствовали. Свидетельствовали.

Алексей приехал на Дворцовую площадь в восемь утра. Мороз был под тридцать, ветер дул с Невы, и площадь казалась бескрайним белым полем. Александровская колонна торчала из сугроба как памятник другой эпохе — эпохе, когда люди не мёрзли в собственных квартирах и не умирали от голода на ходу.

Ему пришлось звонить в Смольный, брать бумагу с печатью, убеждать вахтёра, что он не мародёр. Без бумаги его бы не пустили — в Эрмитаже оставалось всего несколько десятков сотрудников, и они охраняли оставшееся имущество с такой яростью, будто речь шла о собственных жизнях. Алексей их понимал. Когда рушится всё вокруг, единственное, что остаётся — это вещи. Немые свидетели того, что было.

Вахтёр, старик с эрмитажным значком на лацкане потёртой тужурки, долго изучал удостоверение. Фамилию его Алексей так и не разобрал — старик назвался просто «Иваныч», и этого было достаточно. Лет ему было за семьдесят, но держался он прямо, не сутулился. Из тех, кто работал здесь ещё при Николае Втором.

— Капитан Ухтомский, — прочитал он вслух. — НКВД. А вам что здесь нужно?