Мурат Карадениз – Павловский скиталец (страница 6)

— Стул, — ответил Алексей. — Один стул. Из павловского гарнитура. Он у вас в фондах.

Старик усмехнулся в усы. Усы были седые, густые, пахнущие табаком.

— У нас много стульев. Тысячи. Стульев, кресел, табуретов, банкеток. Конкретнее можно?

— Тот, который из Павловска. Подарок Павла Первого жене, Марии Фёдоровне. Тёмное дерево, резные ножки, золочёная розетка на спинке. Гарнитур — секретер и три стула. Два стула украли три дня назад из Павловского дворца. Третий, по документам, у вас.

Старик кивнул. Он знал, о чём речь. В его глазах мелькнуло что-то — то ли узнавание, то ли тревога.

— Павловский гарнитур. Восемнадцатый век. Опись 1938 года. Я помню. Мы его принимали, когда из Павловска привезли. Стоял в Восточной галерее до войны. А в сорок первом спустили в фонды. Идите за мной.

Он повёл Алексея через анфиладу пустых залов. Шаги гулко отдавались от высоких потолков. В воздухе пахло пылью, мышами и ещё чем-то химическим — камфора, которую сотрудники использовали для защиты мебели от жучков. В Павильонном зале, где когда-то стояли часы «Павлин», сейчас зияла пустота. Часы вывезли в тыл, в Свердловск, вместе с другими сокровищами. Остались только следы на паркете.

— Страшно здесь, — сказал Алексей, оглядываясь.

— Не страшно, — ответил старик. — Пусто. Пустота страшнее. Раньше, бывало, придёшь утром, а здесь — жизнь. Экскурсии, студенты, иностранцы. А теперь — только мы и крысы.

Фондохранилище размещалось в подвале. Война заставила спустить всё, что можно, ниже уровня земли — чтобы уберечь от бомбёжек и снарядов. Сюда вели крутые лестницы, обледенелые ступени, ржавые перила. Здесь, в полумраке, за металлическими стеллажами, стояли тысячи экспонатов. Картины, свёрнутые в рулоны. Скульптуры, завёрнутые в войлок. Мебель, сложенная штабелями до самого потолка. Всё это жило своей подземной жизнью — без света, без воздуха, без людей.

— Стойте здесь, — сказал старик. — Я поищу опись. Номер я помню, но где именно стоит — не скажу. У нас тут свои порядки.

Он ушёл в глубину, шаркая тапками по бетонному полу. Алексей остался один.

Он прошёлся вдоль стеллажей, рассматривая этикетки. «Голландия, XVII век», «Франция, XVIII век», «Россия, XIX век». Мировая история была свалена здесь, в подвале, как ненужный хлам. Война всё уравняла. Стол Екатерины Великой соседствовал с табуреткой из рабочего кабинета Ленина. Империи пали, а вещи остались.

Мысли вернулись к княгине. Её лицо — измождённое, с провалившимися щеками и горящими глазами. «Там не только история. Там оружие». Что она имела в виду? Какое оружие мог спрятать Павел Первый в секретере? Пистолет? Шпагу? Или что-то другое, более страшное?

Вспомнилось дело № 47-А. Фарфоровый голод. Тогда тоже говорили об оружии. О яде, который хранился в чернильнице. Яд нашли. Уничтожили. Но чернильница была пустой. А здесь — секретер, письма, перстень, какой-то чертёж. Связь прослеживалась, но какая — Алексей пока не понимал.

— Нашёл, — раздался голос старика из-за угла. — Идите сюда.

Стул стоял в дальнем конце хранилища, прикрытый мешковиной. Старик сдёрнул ткань — и Алексей увидел его.

Тёмное дерево, резные ножки в виде львиных лап, высокая спинка с золочёной розеткой. Обивка — шёлк, выцветший до серости, кое-где прорванный. В центре спинки — вензель Павла Первого, вензель Марии Фёдоровны, переплетённые инициалы под короной. Та же работа, что и в Павловске. Тот же мастер, тот же год, то же предназначение.

— Он, — сказал Алексей. — Тот самый.

Он опустился на корточки, осмотрел нижнюю перекладину. Княгиня говорила — шифр там, внизу, где не видно, где глаз случайного человека не заметит. Он провёл пальцами по дереву. Гладко. Ничего. Потом провёл ещё раз, сильнее, ощупывая каждую неровность.

— Свет нужен, — сказал он старику. — Есть что-нибудь поярче?

Старик принёс керосиновую лампу — единственный источник света в подвале. Обычно здесь горели электрические лампочки, но война отняла электричество. Лампу берегли — керосин был на вес золота.

Алексей направил свет на перекладину под определённым углом, так, чтобы лучи скользили по поверхности, а не били прямо. И увидел.

Под слоём пыли и старого лака проступали линии. Не трещины. Не царапины. Вязь. Замысловатые переплетения букв, цифр, знаков. Кто-то вырезал это острой иглой — аккуратно, почти незаметно, так, что только под определённым углом и при хорошем освещении можно было разобрать. Мастер, делавший эту резьбу, знал, что его работа не для всех.

— Что это? — спросил старик, наклоняясь.

— Ключ, — ответил Алексей. — Ключ к тайнику Павла Первого.

Он достал блокнот, начал перерисовывать. Рука дрожала — не от холода, от напряжения. Шифр был сложным. Не просто буквы — комбинация кириллицы и латиницы. Цифры, которые не складывались в даты. Геометрические символы — круги, квадраты, треугольники, вписанные друг в друга. В центре всей композиции — что-то похожее на план.

— Это не просто шифр, — сказал он через десять минут напряжённой работы. — Это схема. План помещения. Круглая комната, прямоугольная ниша, вот здесь — дверь.

— Какого помещения?

— Часовни. Часовни Михайловского замка.

Старик подошёл ближе, присмотрелся к блокноту. На его лице отразилось узнавание.

— Михайловский замок, — повторил он. — Там сейчас руины. После революции казармы были, потом склад. Часовня, говорят, заложена кирпичом ещё при Александре Первом.

— Часовня есть, — ответил Алексей. — Я видел планы Баженова. Внутри замка, в восточном крыле, на втором этаже. Сейчас она заложена, но не уничтожена. Существует.

Он закончил перерисовку. Проверил — все знаки на месте, линии сходятся, пропорции соблюдены. Потом достал из кармана княгинину фотографию — ту, что взял с этажерки после её смерти. На обороте, мелкими, почти невидимыми буквами, было написано: «Тайна в часовне. Кто закажет обедню — тот откроет врата».

— Вот оно, — сказал он, показывая старику. — Сходится. Текст с фотографии и шифр на стуле — одно и то же. Только на стуле — план, а на фотографии — подсказка.

Старик покачал головой. В его глазах зажглось что-то — может быть, профессиональное любопытство, может быть, страх.

— Что там, в этой часовне? — спросил он тихо.

— Не знаю. Но Глеб ищет. И немцы ищут. И «Комитет» ищет. Значит, что-то важное. Настолько важное, что за ним охотятся почти полтора века.

Алексей сложил рисунок, убрал в блокнот. Потом снова посмотрел на стул.

— Можно его забрать? — спросил он.

— Нельзя, — твёрдо ответил старик. — Он музейный. Учтен. Под описью. Если пропадёт — меня расстреляют. Не вы, так свои.

— Его могут украсть. Как те два из Павловска. У вас здесь охрана?

— Охрана — я. И ещё двое таких же стариков. Мы не охраняем, мы присутствуем. Вы думаете, если придут люди с оружием, мы сможем их остановить?

Алексей задумался. Старик прав. Воровать музейные ценности в блокадном Ленинграде — дело нехитрое. Охраны нет, милиция занята трупами и мародёрами, НКВД — диверсантами. Кто заметит пропажу одного стула?

— Тогда дайте мне его сфотографировать, — сказал Алексей. — И сделайте копию описи. Я вернусь за ним, когда понадобится.

Старик кивнул. У него в углу, в железном шкафу, хранился допотопный фотоаппарат «ФЭД». Он принёс его, зарядил плёнку. Алексей сам сфотографировал стул — спереди, сзади, снизу, особо крупно — перекладину с шифром.

— Только проявить негде, — сказал старик. — Химии нет.

— Я проявлю. У меня в Смольном есть лаборатория.

Они упаковали стул обратно в мешковину, задвинули на место. Старик написал расписку — капитан Ухтомский осмотрел экспонат № 734, произвёл фотофиксацию, экспонат не изымался. Алексей подписал.

На выходе из подвала он обернулся.

— Иваныч, — сказал он. — Вы здесь давно работаете?

— С 1910 года.

— Помните 1918-й? Национализацию?

Старик усмехнулся.

— Помню. Я тогда молодым был. Приходили чекисты, описывали имущество. Один из них, молодой такой, в кожанке, спросил: «Где золото Романовых?» Я ему говорю: «Какое золото? Тут культура, а не золото». Он меня чуть не расстрелял.

— А про павловский гарнитур ничего не слышали?

— Слышал. Говорили, в одном из стульев тайник. Но где — никто не знал. Вы первый, кто пришёл и показал, где этот шифр.

Алексей кивнул. Поблагодарил. Вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо. Еж ждал в машине, спал, укутавшись в тулуп.

— Куда теперь? — спросил он, проснувшись.

— В Смольный. Но сначала — сделаем крюк.

— Какой?

— Михайловский замок. Посмотрим на часовню.

Ёж хмыкнул.

— Там сейчас руины, товарищ капитан. И холодно. И опасно — стены падают.