Мурат Карадениз – Мальтийский крест Ленинграда (страница 3)

Но теперь Глухов обмолвился о каком-то «ключе». И в деле № 47-К была фраза: «Распутин знал. Крест — ключ. Ищите зеркало».

Алексей нашёл зеркало. Нашёл список. Но креста там не было.

Значит, либо он что-то упустил. Либо в зеркале есть ещё один слой — тот, который он не заметил в прошлый раз.

Комната 37 оказалась угловой, с высокими окнами, выходящими во двор. Дверь была приоткрыта. Алексей постучал и вошёл.

Внутри стоял долговязый капитан в идеально выглаженной гимнастёрке, с погонами СМЕРШа — голубой просвет на зелёном поле. Он развешивал на стене карту Ленинграда, утыканную флажками. На столе — горы папок, телефон, полевой бинокль и пистолет ТТ в расстёгнутой кобуре.

— Капитан Воронов? — спросил Алексей.

— Он самый. — Воронов обернулся. Молодой, лет двадцати восьми, с острыми скулами, светлыми бровями и глазами такого холодного серого цвета, что в них можно было смотреться как в зеркало. — А вы?

— Ухтомский. Капитан госбезопасности. Направлен генералом Глуховым.

Воронов усмехнулся:

— Глухов? Этот старый пердун ещё не на пенсии?

— Он мой начальник, — сухо сказал Алексей. — Я по делу о вчерашнем диверсанте. На Василеостровском.

— А, тот, которого нашли в подвале с восемью свечами. — Воронов вернулся к карте, приколол очередной флажок. — Слышал. И что вас интересует?

— Кто его убил.

Воронов повернулся, сел на край стола, скрестил руки на груди.

— Никто, капитан. Он сам себя убил.

— Как это?

— А так. — Воронов кивнул на папки. — У нас уже четвёртый труп за месяц. Все — немецкие диверсанты, все убиты одинаково: удар в сердце узким лезвием. Рядом — свечи, кресты, масонские знаки. Знаете, что я думаю?

— Что это внутренние чистки Абвера.

Воронов приподнял бровь:

— А вы неглупы. Да. Немцы заметают следы. Убирают тех, кто слишком много знает. А ритуалы — это чтобы запутать нас. Отвлечь внимание.

— Слишком сложно для простой чистки, — возразил Алексей. — Свечи, кресты, дата 1798 на стене. Кто-то старается. Кто-то, кто знает историю.

— Масоны, — усмехнулся Воронов. — Бывшие. Или те, кто играет в масонов. А может, и вовсе наш умелый провокатор. — Он спрыгнул со стола, подошёл к Алексею вплотную. — Послушайте, Ухтомский. У нас война. Каждый день дохнут люди. От голода, от бомбёжек, от пуль. И вы хотите тратить время на расследование рыцарских ритуалов?

— Я хочу понять, кто и зачем убивает немецких агентов на нашей территории. Может быть, это наш человек. А может быть, кто-то третий.

Воронов помолчал. Потом кивнул, вернулся к столу, открыл одну из папок, вытащил фотографии.

— Смотрите.

Алексей взял снимки. Чёрно-белые, плохого качества — снятые в подвалах, при тусклом свете. На первой — труп мужчины в гражданском, на груди тёмное пятно крови. На второй — крупным планом рука убитого. На запястье — татуировка.

Алексей приблизил снимок.

Восемь лучей, расходящихся из центра. Мальтийский крест. И под ним — дата: 1798.

— Это у всех четверых? — спросил он.

— У троих. У вчерашнего, вашего — не было татуировки. Или не успели посмотреть. — Воронов сел, достал папиросу, закурил. — Вывод: эти ребята были связаны. Может быть, одна и та же диверсионная школа. Может быть, секта.

— Или рыцарский орден, — тихо сказал Алексей.

Воронов засмеялся — сухо, без веселья.

— Рыцарский орден, капитан? В двадцатом веке? Вы серьёзно?

— Мальтийский орден существует до сих пор. У них есть посольство в Риме. Они выпускают марки, имеют свой паспорт. Это не шутка.

— Для меня — шутка. — Воронов затушил папиросу, посмотрел на Алексея в упор. — Я прагматик, Ухтомский. Мне нужны факты, а не легенды. Немецкие агенты умирают — хорошо. Кто их убивает — неважно, лишь бы не наши. А вы… — он сделал паузу, — вы, кажется, ищете то, чего нет.

— Может быть, — ответил Алексей, пряча фотографии в карман. — А может быть, ищу то, что другие боятся найти.

Воронов пожал плечами:

— Ваше право. Папку можете взять, я сниму копию. Только верните через два дня.

— Спасибо.

Алексей уже взялся за дверную ручку, когда Воронов окликнул его:

— Ухтомский.

— Да?

— Вы к Глухову ходили. Он что-нибудь сказал про мальтийский крест?

Алексей обернулся.

— Сказал, что это старинная реликвия. И что такие кресты исчезли после революции.

— А вы верите?

— Вам какое дело?

Воронов улыбнулся — той холодной улыбкой, которая не трогает глаз.

— Мне, капитан, есть дело до всего, что происходит в этом городе. И если вы наткнётесь на что-то, что связано с СМЕРШем — вы знаете, где меня найти.

Он кивнул на дверь, давая понять, что разговор окончен.

Алексей вышел в коридор. За его спиной Воронов снова принялся прикалывать флажки к карте.

Идя по Лиговскому в сторону Невского, Алексей думал о том, что Воронов слишком спокоен. Слишком уверен. Словно знает больше, чем говорит. Или — наоборот — нарочно делает вид, что ничего не знает.

Татуировка 1798 года. Четыре трупа. Мальтийский крест у диверсанта. И Распутин, который когда-то хвастался таким же перед императрицей.

Алексей вспомнил зеркало в запасниках Эрмитажа. В прошлом году он нашёл в нём список, но не проверил — нет ли там чего-то ещё. Глухов обмолвился о «ключе». Может быть, ключ — это мальтийский крест. И он всё это время лежал там, под слоем амальгамы, дожидаясь своего часа.

Значит, завтра — в Эрмитаж. К профессору Щербатову. Он поможет проверить зеркало.

Что-то здесь не сходилось.

И Алексей чувствовал, что самое интересное — впереди.

ГЛАВА 3. «Хранитель тайн Эрмитажа»

Время:16 марта 1943 года, 11:00

Место:Ленинград, Эрмитаж, отдел нумизматики

Блокада | Алексей Ухтомский

Эрмитаж в блокаду был другим городом внутри города. Огромные залы, где когда-то толпились экскурсанты и иностранцы, теперь стояли пустыми, холодными, тёмными. Окна заложили мешками с песком, картины вывезли в Свердловск, скульптуры зарыли в подвалах. Но музей работал. Несколько десятков сотрудников — измождённых, голодных, но одержимых — продолжали хранить то, что осталось.

Отдел нумизматики находился на первом этаже, в бывшей гардеробной, переоборудованной под хранилище. Здесь пахло старым деревом, металлом и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли мастикой для восковых печатей.

Профессор Щербатов сидел за столом, склонившись над лупой. Ему было под семьдесят — седая борода, глубокие морщины, пальцы с распухшими суставами. Но глаза — живые, цепкие, молодые. Когда Алексей вошёл, профессор поднял голову и улыбнулся:

— Капитан Ухтомский. Снова вы. Опять какая-то старая тайна?