Мурат Карадениз – Фарфоровый голод (страница 4)
Она взяла дневник, пробежала глазами. Выражение лица не изменилось, но пальцы, державшие бумагу, напряглись. Белые пятна на сгибах.
— Что это?
— Фраза. «Забелина знает. Спросить у Гольдштейна, помнит ли он клеймо 1915 года. Меч есть меч». Что знает Забелина?
Она положила дневник на стол. Отодвинула от себя, будто бумага была заразной.
— Понятия не имею.
— Кедрин не писал бы это просто так. Вы что-то знали. О клейме. О мече. Или о Гольдштейне.
— Я ничего не знаю ни о каком мече. Кедрин был… мнительным. В последнее время он всем подозревал. Думал, что ценности воруют, что списки подделывают.
— А вы так не думали?
Забелина посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно, почти с вызовом.
— Я думала, что нас всех расстреляют, если мы не спасём коллекцию. И думала, как упаковать три тысячи предметов за две недели. А не о том, кто и что ворует.
— Кто-то воровал, Елена Владимировна. И Кедрин об этом знал. Его убили.
— Я слышала.
— Где вы были прошлой ночью?
Забелина замерла.
— Дома. В своей комнате в коммуналке.
— Кто может подтвердить?
— Соседи. Если они вообще помнят, какая сегодня ночь. Не до меня им. У них дети умирают от голода.
— И у вас, — тихо сказал Алексей.
Она не ответила. Только стиснула пальцы на краю стола.
— Расскажите о Гольдштейне, — сменил тему Алексей. — Вы знали его?
— Давно. Ещё с двадцатых. Он был… коллекционером. Помогал музею. Он и Кедрин дружили.
— Дружили?
— Кедрин часто заходил к нему. Это не секрет. Гольдштейн знал рынок, знал цены. Кедрин советовался с ним по атрибуциям.
— А про клеймо меча они тоже советовались?
Забелина не ответила.
Алексей выждал минуту.
— Я видел квартиру Гольдштейна. Там не всё в порядке. Кто-то искал что-то в его столе. И нашёл.
— Я не была там, — быстро сказала она.
— Я не говорю, что были. Но вы знаете, что искать. Скажите прямо, Забелина. Если вы не убивали — помогите найти того, кто убил. Кедрин был вашим коллегой.
Она молчала долго. Смотрела в окно, за которым висела серая пелена снега. Потом сказала, почти шёпотом:
— Клеймо меча. Это знак подделок. Старых, ещё дореволюционных. Банда фарфористов работала в Петрограде в пятнадцатом году. Делали копии императорских сервизов для вывоза за границу. Клеймо ставили — меч. Свой знак.
— Вы знали об этом?
— Я училась у старых мастеров. Они рассказывали. Один из них, Куколь, был главарём. Бежал за границу после ареста. А его подельники остались. Некоторые работали здесь, в Эрмитаже. Потом, при советской власти, их уволили. Или посадили.
— Кто-то из них жив?
— Не знаю. Но в сорок первом, перед самой войной, Кедрин нашёл в архиве дело Куколя. И заинтересовался. Сказал мне — «смотри, какие тарелки, какие клейма». Я тогда не придала значения.
— А теперь?
— Теперь его убили. И Гольдштейна убили. Потому что они нашли то, что искали. Или того, кто искал.
— Кто, Забелина?
Она покачала головой.
— Не знаю. Но Кедрин боялся. Не меня. Своего начальства. Он говорил — «в Смольном крот». Немецкий шпион. Кто-то из тех, кто эвакуацией руководит.
Алексей положил дневник в карман.
— Вы сообщите мне, если вспомните что-то ещё.
Забелина кивнула. Пальцы её всё ещё дрожали.
Алексей поднялся, направился к двери. У порога обернулся.
— И ещё, Елена Владимировна. Не уезжайте никуда. Мы ещё поговорим.
— Я никуда не уеду, — тихо сказала она. — Куда уезжать? Война вокруг.
Он вышел в коридор. Сзади послышался всхлип — сдержанный, быстрый. Женщина плакала в пустом кабинете.
Алексей не обернулся.
Он знал: из тех, кто плачет, не всегда невиновны. Иногда они плачут от страха разоблачения.
Забелина что-то скрывала.
Оставалось узнать — что именно.
Глава 3. «Пьяный смотритель»
Время:6 декабря 1941 года, 16:00
Место:Ленинград, Эрмитаж, комната смотрителей
Блокада | Алексей Ухтомский
Комната смотрителей находилась в подвальном этаже, рядом с бывшей дворцовой прачечной. Сюда не доходило отопление даже в мирное время. Сейчас здесь было холодно, как в мясной ледяной камере. С потолка свисала голая лампочка без абажура, жёлтый свет дрожал от сквозняка.
Пахло перегаром, мокрой шинелью и застарелым потом.
Пётр Ветров сидел на табурете у стены, ссутулившись, положив руки на колени. Ему было под шестьдесят — обрюзгшее лицо, красный нос, мутные глаза. Раньше, наверное, выглядел лучше. Война и блокада не пощадили никого, но Ветрова она превратила в амфору, которую уже не склеить.
Перед ним на полу стояла кружка. Оттуда тянуло самогоном.
— Пётр Иванович, — Алексей сел напротив, на перевёрнутый ящик. — Поговорить надо.
Ветров поднял на него мутные глаза.
— А чего говорить? Я ничего не видел. Сказал уже.
— Повторите.
— Темно было. Я шёл по второму этажу, проверял окна. Слышу — в Павильонном кто-то ходит. Я подошёл к дверям, заглянул. Тень. Одна тень. Большая, чёрная. Потом она ушла на лестницу.
— Вы не пошли за ней?