Мурат Карадениз – Фарфоровый голод (страница 6)

Алексей кивнул, ничего не сказал. Вспомнил Забелину — худую, с дрожащими пальцами. Могла ли она? Могла. Все могли. В блокаду люди превращаются в зверей.

Он закрыл за собой дверь.

В подвале снова запахло перегаром и страхом.

Глава 4. «Переход через Неву»

Время:6 декабря 1941 года, 17:30

Место:Ленинград, от Эрмитажа до Васильевского острова

Блокада | Алексей Ухтомский

Алексей вышел из Эрмитажа в сумерки.

Света уже не было — ни уличного, ни оконного. Город лежал во тьме, только кое-где мелькали синие лампочки на медицинских машинах да белые пятна фонарей у штабов. Снег падал крупными хлопьями, ложился на плечи, на шапку, на ремень с кобурой.

Мороз усилился. Градусов двадцать пять, а может, все тридцать. Дышалось тяжело — воздух обжигал горло, ноздри слипались, ресницы превращались в сосульки.

Алексей зашагал к Неве.

Машины не было — шофёра он отпустил ещё после визита к Гольдштейну. Полуторка нужна была для других дел, для подвоза хлеба раненым. А он и пешком дойдёт. Раньше, до войны, он часто ходил по этому маршруту: от Зимнего через Дворцовый мост на Василеостровскую стрелку, потом мимо биржи и Академии художеств в глубь острова.

Теперь всё выглядело иначе.

Дворцовый мост стоял разведённым. Сентябрьская бомбёжка перебила механизмы, и понтонной переправы здесь не было. Пришлось идти по льду.

Нева замёрзла. Чёрный лёд, кое-где припорошенный снегом. Под ногами глухо ухал — то ли трескался, то ли просто отдавалось эхо от пустоты под водой. Где-то в середине реки торчали изо льда мачты затопленной баржи. В сорок первом много барж затонуло — с зерном, с углём, с боеприпасами. Теперь они стояли как кладбищенские кресты.

На том берегу, у Академии художеств, горел костёр. Люди грелись вокруг него — человек пять, закутанные в одеяла и пальто. Кто-то сидел, кто-то стоял, протянув руки к огню. У одного из них в руках была миска с баландой — пар поднимался в морозном воздухе.

Алексей обошёл костёр стороной. Не хотел привлекать внимания — форма НКВД вызывала или страх, или ненависть. И то, и другое было опасно.

Свернул на Первую линию.

Дома здесь ещё держались. Не разрушенные, но мёртвые — окна заколочены фанерой, двери забиты досками. Кое-где виднелись надписи мелом: «В этой квартире есть печь. Жильцы — семья Ивановых. Вход со двора». Надписи нацарапаны ножом на дверных косяках — «Вторая комната свободна. Заселяйтесь, кто жив».

Пахло здесь по-особенному. Не гарью и не тлением, а столярным клеем — дешёвой баландой для голодных. В столовых варили из него студни, выдавая за бульон. Пахло им от каждого прохожего, от каждой двери, от каждого дома.

Тошнотворно-сладкий запах варёной кости и столярного клея стал символом этой зимы.

Алексей зажал нос и ускорил шаг.

На углу Третьей линии стояла очередь.

Человек сорок, а то и пятьдесят. Молчаливые, закутанные в тряпьё, с котомками и сумками. В руках — талоны на хлеб. Хлеб привезут к восьми вечера, но люди стояли уже сейчас. Если не встать с утра — не получишь. Растащат.

Алексей посмотрел на их лица. Серые, безжизненные, с ввалившимися глазами. Дети — отдельно, прижавшись к матерям. Старики — отдельно, опираясь друг на друга. У одного из них была карточка истопника — это полторы буханки, элита.

Никто не говорил. Экономили силы.

Вдруг вдалеке завыла сирена.

Люди не шелохнулись.

В начале декабря ленинградцы уже не бежали в бомбоубежища. Не было сил. Не было смысла — бомбёжки шли каждый день. Если твой дом не разбомбили в сентябре, разбомбят в декабре. Или в январе. Или уже не разбомбят — умрёшь от голода раньше.

Сирена замолкла. Где-то на юге послышались хлопки — зенитки били по немецким самолётам. Потом далеко, за Невой, бахнуло — упала бомба. То ли на Выборгскую сторону, то ли на Литейный.

Очередь не дрогнула.

Алексей пересёк Средний проспект и вышел к дому вдовы.

Дом был старый, ещё петровских времён. Чёрный от копоти, с облупившейся штукатуркой. Во дворе — груда мусора, битое стекло, старая мебель, которую вынесли дровами. Посередине двора — чугунная статуя льва, засыпанная снегом по самую гриву.

Дверь подъезда была открыта настежь — замок сбит, петли вырваны. Внутри — темно, как в погребе.

Алексей достал фонарь, включил. Свет упал на стены, исписанные углём: «Здесь был Ваня», «Умер 15 ноября», «Кто найдёт это — сообщите в 28-ю поликлинику о смерти П. И. Львова».

Он поднялся на третий этаж.

Квартира вдовы — последняя дверь в конце коридора. На двери висела бумажка: «Кедрина. Хлеб получаю здесь же».

Он постучал.

Тишина.

Постучал снова, сильнее.

За дверью послышался шаркающий шаг. Скрипнул замок. Щёлкнула цепочка.

Дверь открылась на ладонь.

В щели показалось лицо женщины — лет сорока, бледное, исхудалое, с чёрными кругами под глазами. Волосы нечёсаные, платье грязное.

— Вам кого?

— Лейтенант Ухтомский. Я из НКВД. Мне нужно поговорить с вами о муже.

Женщина помолчала. Потом сняла цепочку и открыла дверь.

— Заходите. Только разуйтесь, пожалуйста. Паркет у нас.

Алексей зашёл.

Квартира была большой — три комнаты с высокимипотолками, лепнина на стенах, печи из изразцов. Но всё выглядело запущенным, полуживым. Мебель стояла кое-как, на окнах — не шторы, а одеяла. В углу — детская кроватка с кучей тряпья вместо матраса.

— Детей нет? — спросил Алексей.

— Умерли. В октябре. Оба, — женщина села на стул, сложила руки на коленях. — Меня зовут Елизавета Ильинична. Вы по поводу Миши?

— Да.

— Его убили. Я знаю.

— Кто мог убить?

Она покачала головой.

— Миша никому не мешал. Он был тихий, всё время в архивах, в книгах. Но последнее время… он боялся.

— Чего?

— Не говорил. Только просил, чтобы я никуда не выходила одна. И лишнего не болтала.

— Он упоминал имя Забелина?

Женщина нахмурилась.

— Елена? Да, он с ней работал. Но она… нормальная женщина. Строгая, но нормальная.

— Вы знаете, где он прятал свои дневники?

Елизавета Ильинична встала, подошла к стенному шкафу. Открыла дверцу, вытащила стопку тетрадей, перевязанных бечёвкой.

— Вот. Он сказал — если со мной что случится, отдайте человеку из НКВД. И показал вашу фотографию.

— Откуда она у него?