Мунбин Мур – Ты поцеловал меня, чтобы забыть другую (страница 3)

— А он — твой должник? — спросила я.

Тимур покачал головой.

— Пока нет. Но будет. Я знаю его кредиторов. Через три месяца, если он не найдет двадцать миллионов на погашение, его бизнес рухнет. Я могу подставить ему плечо. Могу купить его долги. Могу сделать его своим. Или могу размазать по асфальту. Выбор за тобой.

Я сидела, не дыша. Двадцать миллионов. Таких денег у Германа не было и в лучшие годы.

— Что ты хочешь взамен? Кроме того, что я… твоя женщина?

Тимур наклонился так близко, что наши лица разделяли сантиметры. Я чувствовала запах кофе, ментоловой жвачки и чего-то опасного, первобытного.

— Я хочу, чтобы ты разбила его так, как он разбил тебя. Только хуже. Я хочу, чтобы он узнал, что ты спишь со мной, от кого-то другого — случайно, на публике, в самый неподходящий момент. Я хочу, чтобы ты выиграла у него развод по полной — отсудила квартиру, студию, часть его клубов. А потом, когда он останется на улице с одним членом в руках, ты посмотрела на него и сказала: «Это ты поцеловал меня, чтобы забыть другую. А я трахалась с твоим врагом, чтобы запомнить себя».

Я сглотнула. Ком в горле был размером с кулак.

— Ты монстр, — прошептала я.

— Я реалист, — ответил Тимур. — Хочешь красивую историю любви — иди в кино. Хочешь месть — иди ко мне.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, ручку и положил передо мной.

— Это не договор. Это соглашение о сотрудничестве по галерее. Но пункт одиннадцатый, если прочитаешь, — о том, что я получаю эксклюзивное право на твою личную жизнь на время нашего партнерства. Никаких других мужчин. Никаких тайн. Если Герман позвонит — ты говоришь мне. Если он придет — ты меня зовешь. Ты не защищаешь его. Ты не жалеешь его. Ты — моя.

Я взяла ручку. Пальцы дрожали. Но когда перо коснулось бумаги, рука перестала трястись.

— И последнее, — сказал Тимур, когда я ставила подпись. — То, что было сегодня утром. Ты плакала по нему?

— Нет, — соврала я. — По себе.

Он забрал бумагу, сложил и спрятал обратно. Встал из-за стола, одернул пиджак.

— Тогда вечером жду тебя в «Маяке». Знаешь этот ресторан?

Я кивнула. «Маяк» — место для избранных, куда Германа не пускали, потому что он не дотягивал по статусу. Иронично.

— В восемь. Будь в красном. Он сказал, что ты в красном похожа на грех. Я хочу убедиться.

Тимур развернулся и ушел, не попрощавшись. Цепочка с черепом качнулась на его груди, и я вдруг подумала, что череп этот — возможно, мой. Или Германа. Или всех нас.

Я осталась одна за столиком. Кофе остыл. Минералка выдохлась. Я сидела, глядя на пустую чашку, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Страх уходил. На его место приходила странная, пьянящая, почти болезненная свобода.

Я продала себя. Но продала дорого. И это было лучше, чем отдавать себя бесплатно — человеку, который даже не смотрел мне в глаза, когда трахал меня в душу.

Официантка принесла счет. Я взяла его, достала из клатча золотую карту (подарок Германа на прошлый Новый год, «чтобы ты не позорила меня на людях») и отдала.

На телефоне вспыхнуло сообщение от Германа. Первое за сутки.

*«Ты где? Я не нашел свои запонки. Которые с инициалами. Ты их в стирку засунула?»*

Не «доброе утро». Не «как спалось». Не «прости за вчерашнее».

Запонки. Его гребаные запонки.

Я напечатала ответ, улыбаясь уголками губ:

*«Они в гостиной, на баре, под бутылкой виски, которую ты не допил после того, как привел домой рыжую и напоил ее, пока я рисовала твой гребанный макет для открытия клуба. И Герман, кстати: цепочка на баре лежала? Или ты надел ее на шею ей, пока я спала?»

Отправить.

Герман прочитал сразу. Три точки прыгали минуту, потом две, потом одна. Он не ответил.

И в этом молчании я услышала больше, чем в любом его крике.

Я вышла из кофейни на Кузнецкий. Шел мелкий, мерзкий дождь, но я не раскрыла зонт. Мне нравилось, как он стекает по лицу, смешиваясь с остатками тоналки и последних иллюзий.

Красное платье я купила через час. Винтажный Dior, длиной в пол, с убийственным разрезом. Продавщица сказала: «В этом платье женщины либо выходят замуж, либо хоронят мужей».

Я заплатила и не стала уточнять, что сегодня у меня второе.

***

Дома Герман не ждал. Он уехал в клуб, оставив на столе грязную кружку и записку: *«К вечеру будь дома. Придут гости. Сделай вид, что у нас всё нормально»*.

Сделать вид, что у нас всё нормально.

Я смяла записку и швырнула в корзину. Открыла шкаф, достала красное платье. Примерила. Оно сидело как кожа второй змеи — опасно, хищно, идеально.

В зеркале отражалась не Лиза, владелица студии, не жена Германа. Оттуда смотрела женщина, которая только что подписала контракт с дьяволом, и ей это чертовски шло.

Я взяла телефон. Набрала Тимура.

— Красное купила, — сказала я вместо приветствия. — Вопрос: ты хочешь, чтобы я пришла одна или чтобы Герман узнал?

Тимур рассмеялся. Долго, хрипло, с кавказской ноткой безумия.

— О, Лизка, — протянул он. — Я хочу, чтобы он узнал. Но не сегодня. Сегодня ты придешь одна. Потому что сегодня я буду спрашивать разрешения поцеловать тебя в первый раз. А это зрелище не для посторонних.

Я сбросила звонок. И в тишине опустевшей квартиры вдруг ощутила, как по позвоночнику пробежал холод.

Первый поцелуй с Тимуром.

Господи.

Что я творю?

Но когда я посмотрела на часы — было уже шесть вечера. Через два часа я буду сидеть напротив человека, который обещал мне месть, власть и войну.

А Герман… Герман в это время, вероятно, снова будет с ней.

Я надела красное платье. На губы — помаду. Темно-бордовую, почти черную. Тот самый цвет, который ненавидят мужчины, но боятся женщины.

Потому что такая помада не оставляет следов на чужих губах. Она оставляет следы на шее — задушенной надежды.

Я вышла из дома ровно в семь тридцать.

На пороге меня ждала черная Tesla — водитель в перчатках открыл дверь. Тимур прислал машину. С запиской: *«Не опаздывай. Я ненавижу ждать. И не пей до меня — хочу, чтобы твой первый глоток сегодня был за мое здоровье»*.

Я села на кожаное сиденье. Запах внутри — тот же, что и от Тимура: табак, смола, опасность. Машина тронулась.

И в этот момент зазвонил телефон. Герман.

Я приняла вызов.

— Лиз, — его голос был непривычно мягким. Даже нежным. — Слушай, я дурак. Давай сегодня никуда не ходить? Закажем суши, я возьму вино, и… я хочу поговорить.

Он хочет поговорить.

Спустя полгода молчания. Спустя утро, когда он поцеловал меня губами, еще хранившими вкус чужой женщины.

Я посмотрела в окно. Москва проплывала мимо — огни, витрины, чужие жизни.

— Прости, Герман, — сказала я спокойно. — Сегодня я занята. Очень занята. Я научусь быть счастливой. Без тебя.

И я сбросила вызов.

Телефон тут же зазвонил снова. Потом еще раз. Потом эсэмэс: *«Лиз, не делай глупостей. Мы же семья»*.

Семья.