Мунбин Мур – Ты поцеловал меня, чтобы забыть другую (страница 5)

— Значит, не судьба. Тогда ты просто работаешь на меня, открываешь галерею, получаешь деньги, разводишься с мужем, и мы остаемся деловыми партнерами. Но, — он наклонился вперед, и в черных глазах загорелись бесенята, — ты попросишь.

— Уверен?

— Ты уже дрожишь от одного моего взгляда. Что будет, когда я раздену тебя глазами на публике? Когда я при всех возьму тебя за руку, и ты поймешь, что все вокруг знают: ты моя? Когда я приеду к тебе домой при Германе, сяду на твой диван, выпью твой виски и посмотрю на тебя так, что у твоего мужа встанут волосы дыбом? Ты попросишь, Лизка. Ты не сможешь не попросить.

Я молчала. Потому что знала — он прав. Внутри меня уже всё горело. Этот поцелуй разбудил то, что я похоронила год назад. Желание. Не просто телесное — нет. Желание быть живой, опасной, желанной. Желание быть не Лизой-женой, а Лизой-женщиной, которую хотят до безумия.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим. А что потом? После того, как я попрошу. После того, как мы… что дальше?

— Дальше, — Тимур взял бутылку красного вина, откупорил, разлил по бокалам, — дальше ты решаешь. Я не держу женщин силой. Если ты захочешь уйти — уйдешь. Но вернешься. Потому что никто не сможет дать тебе того, что даю я.

— И что же ты даешь?

Он поднял бокал, глядя на вино на просвет.

— Ад, который ты примешь за рай.

Мы выпили. Вино было терпким, почти сладким, с горьким послевкусием. Я поставила бокал и вдруг почувствовала, как телефон в клатче завибрировал. Снова Герман. Я не выключала его — только поставила на беззвучный. Но вибрация была слышна в тишине пустого ресторана.

— Ответь, — сказал Тимур. — Возьми трубку. Скажи ему, где ты.

— Зачем? — я напряглась.

— Затем, что я хочу слышать твой голос, когда ты будешь врать мужу. Это возбуждает.

Я вытащила телефон. На экране: *«Герман (12 пропущенных)»*. Он звонил снова. Я приняла вызов.

— Лиз! — голос Германа был срывающимся, почти истеричным. — Где ты, черт возьми? Я объехал все твои места, тебя нет ни в студии, ни у Вари. Ты что, с кем-то?

Я посмотрела на Тимура. Он сидел напротив, откинувшись на спинку, и улыбался. Улыбка была спокойной, но глаза горели ожиданием.

— Я в ресторане, — сказала я Герману. Голос был ровным, как асфальт.

— С кем?

— С другом.

— С каким другом? Лизка, я предупреждал, чтобы ты не встречалась с этим кавказским бандитом! Если ты с Тимуром, я…

— Что? — перебила я. — Ты что, Герман? Приедешь и сделаешь мне больно? Ты уже сделал. Каждый день. Каждой своей ложью. Каждой чужих помадой на подушке. Так что не надо разыгрывать ревнивого мужа. Тебе это не идет.

В трубке повисла тишина. Тяжелая, звенящая. Я слышала, как Герман дышит — часто, прерывисто, как загнанный зверь.

— Лиз, — сказал он наконец. — Вернись домой. Пожалуйста. Мы поговорим. Я всё объясню.

— Объяснишь? — я усмехнулась. — Ты объяснишь, почему на твоих губах была помада другой? Или почему ты назвал меня чужим именем в постели? Или почему ты спишь со мной, а думаешь о рыжей курице?

— Это не то, что ты думаешь.

— Вот именно, — я почувствовала, как в груди поднимается жгучая, холодная ярость. — Это всегда «не то, что я думаю». А на деле — именно то. Ты изменяешь мне, Герман. Ты делал это год. Может, два. Может, с самого начала. И ты даже не пытался скрывать. Ты просто считал, что я никуда не денусь. Что я твоя вещь. Твоя удобная, тихая, безотказная вещь. Но я не вещь.

— Лиз, умоляю…

— Слишком поздно, — сказала я и посмотрела на Тимура. Он кивнул. Одобрительно. — Я не вернусь сегодня. И, возможно, не вернусь вообще. Подумай об этом, пока будешь спать один. На нашей кровати. Где она пахнет другой.

Я сбросила звонок и выключила телефон. Положила его на стол экраном вниз.

Мои руки дрожали. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но выдавила из себя улыбку.

— Хорошая девочка, — сказал Тимур. — Только теперь он приедет сюда.

— Откуда ты знаешь?

— Он знает, где «Маяк». Я сам дал ему визитку месяц назад, когда он просил у меня денег на клубы. Он не взял. Пожалел. Но адрес запомнил. Жди, через полчаса будет здесь.

Я похолодела. Внутри всё сжалось в комок страха и… предвкушения? Неужели я хотела этого? Хотела, чтобы муж увидел меня с другим? Чтобы началась война?

— Что мне делать? — спросила я.

— Сидеть и улыбаться, — ответил Тимур. — Ты со мной. Его здесь даже охрана не пропустит. Если только я не скажу.

— А ты скажешь?

Тимур посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом встал, подошел ко мне, взял за подбородок и заставил смотреть в глаза.

— Я скажу, Лизка, — прошептал он. — Но не сегодня. Сегодня ты уйдешь со мной через черный вход. Я отвезу тебя в свой дом. Там ты примешь душ, наденешь мою футболку, ляжешь в мою постель — одна. Я буду в соседней комнате. Потому что я обещал не трогать тебя, пока сама не захочешь. Но Герман… Герман пусть постоит у закрытой двери. Пусть подумает.

— Это жестоко, — выдохнула я.

— Это война, — ответил он. — Ты хотела мести. Получай.

Он отпустил мое лицо, вернулся на свое место, взял бокал. Я сидела, глядя на входную дверь ресторана. Ждала. Сердце колотилось где-то в горле.

Через двадцать минут у входа остановилась знакомая черная Maserati. Герман выскочил из нее, как ошпаренный — в расстегнутой рубашке, без пиджака, с безумными глазами. Он рванул к двери, дернул ручку — закрыто. Начал колотить в стекло кулаками.

Я смотрела на него через окно. Он меня не видел — зеркальная тонировка. Но я видела каждую его эмоцию: ярость, боль, отчаяние. Он орал что-то, бил по двери, прижимался лицом к стеклу.

Тимур сидел спокойно, потягивал вино.

— Знаешь, — сказал он лениво, — а он ведь тебя любит. По-своему. Как собака любит будку. Удобно, есть где спать, кормят, гладят, а на улице холодно. Но когда будку отнимают, собака воет.

— Он не любит меня, — прошептала я, глядя на бьющегося в истерике Германа. — Он любит то, что я делаю для него. Стены, уют, еду, секс — услуги. А меня он не видит.

— А ты его видишь сейчас? — спросил Тимур.

Я покачала головой. И в этот момент Герман, обессиленный, сполз по стеклу на колени. Прямо на мокрый асфальт. Схватился за голову. И мне показалось — или он действительно плакал?

В груди что-то кольнуло — жалость? Привычка? Остатки любви? Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Уходи, — прошептала я. — Уходи, Герман. Слишком поздно.

Он не уходил. Он сидел на коленях у входа в «Маяк» еще полчаса. А потом к нему подошел немой бармен — тот самый, что протирал бокалы. Он что-то сказал Герману (или написал на бумажке, я не видела), и Герман медленно поднялся. посмотрел на окна ресторана — на меня, хотя не мог видеть — и разбил кулаком стекло своей машины. Осколки разлетелись. Кровь потекла по его пальцам.

Он сел за руль, завел двигатель и уехал.

В ресторане снова стало тихо. Только по стеклу, которое не разбил Герман, стекали капли дождя — или его крови, я не знала.

— Ну что, — Тимур встал, протянул мне руку. — Идем? Время знакомиться с моим домом.

Я взяла его руку. Мои пальцы были ледяными. Он сжал их, согревая.

— Ты не передумала? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я только начала.

Мы вышли через черный ход. В узком переулке стояла его Tesla, и на заднем сиденье я заметила что-то, отчего сердце пропустило удар. Пакет с моими вещами. Моя любимая пижама. Мои тапочки. Моя косметика.

Он всё подготовил заранее. Он знал, что я приду.

Я села в машину, и Тимур захлопнул дверцу. Через минуту мы уже ехали по ночной Москве — прочь от «Маяка», прочь от Германа, прочь от моей прошлой жизни.

— Ты плачешь? — спросил Тимур, глядя в лобовое стекло.

— Нет, — солгала я. По щекам текли слёзы.

— Завтра будет больнее, — сказал он. — Послезавтра — еще. Но потом ты перестанешь чувствовать боль. И начнешь получать удовольствие.

Я закрыла глаза. В голове пульсировало: *«Ты поцеловал меня, чтобы забыть другую»*. Теперь я понимала, что это не только про Германа. Это и про меня. Я поцеловала Тимура в ответ — чтобы забыть мужа. Или чтобы запомнить, какой я была до него.