Мунбин Мур – Ты поцеловал меня, чтобы забыть другую (страница 4)

Я выключила телефон.

Водитель в зеркале заднего вида бросил на меня короткий взгляд — одобрительный, сухой.

— Хороший выбор, — сказал он неожиданно. — Платье.

Я не ответила. Мне вдруг стало невыносимо смешно. И страшно. И свободно.

«Маяк» горел впереди тысячью огней. Там, внутри, сидел мужчина, который заплатил за мою душу золотой цепочкой с черепом. И я шла к нему. Не как жертва. Как сообщница.

Когда машина остановилась, я увидела в окне ресторана Тимура — он стоял у барной стойки, высокий, темный, с бокалом в руке. Он не смотрел на дверь. Он знал, что я приду.

Я глубоко вздохнула, поправила помаду, открыла дверцу.

Навстречу новой жизни.

Или новой смерти.

Конец второй главы.

Продолжение следует…

Как отреагирует Герман на исчезновение жены? И что сделает Тимур, когда Лиза переступит порог — потребует расплату сразу или даст ей последний шанс отступить?

Вот третья глава. Здесь Лиза делает шаг, после которого возврата нет. Атмосфера сгущается, а финальный твист заставит читательниц затаить дыхание.

Глава 3. Вкус твоего имени

«Маяк» встретил меня тишиной. Не той приторной тишиной дорогих ресторанов, где шепотом обсуждают чужие разводы, а настоящей, густой, будто воздух здесь заменили на что-то другое — на ожидание. Я вошла, и дверь за моей спиной закрылась с мягким щелчком, отсекая Москву, дождь, Германа, всю мою прошлую жизнь.

Внутри было полутемно. Бархатные стены цвета венозной крови, приглушенный свет с потолка, зеркала в тяжелых рамах, отражающие меня — красную, одну, идущую по этому лабиринту на тонких каблуках. Никто не встретил меня у входа: ни хостес, ни гардеробщик. Только тишина и запах — дорогой табак, воск, розовое масло, и… знакомый смоляной аромат. Тимур.

Он стоял у барной стойки, и я заметила, что зал пуст. Абсолютно. Ни одного гостя. Только бармен — седой, без единого слова, протирающий бокалы за стойкой, и Тимур. Он не обернулся, когда я подошла. Смотрел на свой бокал — янтарная жидкость, скорее всего, бурбон — и медленно вращал его в руке. На нем был черный костюм, но без галстука, рубашка расстегнута на три пуговицы, открывая ключицы и ту самую цепочку с черепом. Волосы сегодня зачесаны назад, но прядь всё так же падает на лоб. Он знал, что я смотрю на него, и наслаждался этим.

— Ты заказал весь ресторан? — спросила я, подходя к стойке. Голос не дрогнул, хотя внутри всё тряслось. Красное платье винилово блестело в тусклом свете, и я чувствовала на себе его взгляд — даже не взгляд, ощупывание. Он повернул голову медленно, как змея, и черные глаза прошлись по мне от лица до разреза, задержались на обнаженном бедре, скользнули выше — на шею, на помаду, в зрачки.

— Я купил его, — поправил Тимур. — На сегодня. Никто не смотрит. Никто не подслушивает. Никто не записывает. Я хочу, чтобы наш первый вечер был только нашим.

— А бармен? — я кивнула на седого мужчину за стойкой.

— Он немой, — Тимур усмехнулся. — В прямом смысле. И глухой. И работает на меня двадцать лет. Он видел вещи, за которые другие продали бы душу, но он предпочел продать язык. Садись.

Он указал на высокий барный стул рядом с собой. Я села, и платье поднялось еще выше. Я не стала его одергивать. Тимур заметил. Конечно, заметил. Он вообще ничего не упускал.

— Что пьешь? — спросил он, делая глоток бурбона.

— То же, что и ты.

Он кивнул бармену — тот бесшумно поставил передо мной такой же бокал. Я взяла его, чувствуя холод стекла на пальцах. Тимур поднял свой.

— За что пьем, Лизка? — спросил он тихо. — За месть? За свободу? За нас?

— За правду, — сказала я, неожиданно для себя.

Он усмехнулся, чокнулся. Бокалы издали чистый, печальный звон.

— За правду, — повторил он. — Хорошо. Тогда начнем с правды. Ты боишься меня?

Я сделала глоток. Бурбон обжег горло, разлился теплом по груди, ударил в голову.

— Да, — ответила я. — Но я боюсь не того, что ты сделаешь со мной. Я боюсь, что мне это понравится.

Тимур замер. Поставил бокал на стойку, повернулся ко мне всем телом. Теперь наши колени почти касались. Я чувствовала жар его тела сквозь ткань платья.

— А ты смелая, — сказал он. — Я думал, ты будешь ломаться хотя бы час. Красоваться, играть в недотрогу, говорить, что ты не такая. А ты сразу — в лоб. Мне это нравится.

— Я устала играть, — ответила я. — Играла с Германом четыре года. Я знаю все партии. Я могу быть недотрогой, могу быть роковой женщиной, могу быть мамочкой, которая печет пироги. Хочешь — сейчас заплачу. Хочешь — рассмеюсь. Но ты пригласил меня не за актерское мастерство. Ты пригласил меня, потому что я продала тебе душу. Так получи товар.

Он наклонился ближе. Запах его парфюма ударил в нос — табак, кожа, мускус, и что-то ещё, что невозможно описать словами. Деньги. Власть. Опасность.

— Ты не товар, Лизка, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки. — Ты — оружие. А оружие требует бережного обращения. Иначе оно выстрелит раньше времени и убьет своего же хозяина.

Его рука легла на мое колено. Медленно, почти невесомо. Я не отодвинулась. Кожа под его пальцами горела.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от холода, — соврала я.

— Нет, — он провел большим пальцем по моему бедру, чуть выше. — Это от желания. От злости. От того, что ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, но ненавидишь себя за это.

Я сглотнула. Он был прав. Каждое его слово — как нож, которым он вскрывал мою броню, слой за слоем.

— Ты прочитал мой дневник? — спросила я с вызовом.

— Мне не нужен твой дневник. Я вижу тебя насквозь. Ты из тех женщин, которые приходят к дьяволу не за деньгами и не за властью. Ты пришла за тем, чего тебе никогда не давал муж. За тем, чтобы тебя хотели. По-настоящему. Не как удобную вещь, не как приложение к бизнесу, не как декорацию. А так, что в щенках захочется выть.

Его пальцы сжались на моем бедре сильнее, почти до боли. И в этой боли было что-то освобождающее. Я выдохнула, и из груди вырвался звук, похожий на стон.

— Тимур, — сказала я. — Ты говорил, что будешь спрашивать разрешения поцеловать меня.

— Спрашиваю, — он приблизил свое лицо к моему так, что наши губы разделяли два сантиметра. — Можно?

— А если я скажу нет?

— Не скажешь.

Он поцеловал меня.

Не так, как Герман. Не собственнически, не технично, не по привычке. Тимур целовал так, будто я была последней женщиной на земле, а он — последним мужчиной, и через минуту нас накроет ядерной волной. Глубоко, медленно, изучающе. Он не спешил. Он пробовал меня на вкус — мою нижнюю губу, уголок рта, языком прошелся по зубам, и у меня подкосились колени. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под тканью пиджака твердые мышцы, и забыла, как дышать.

Когда он отстранился, я сидела с закрытыми глазами, и передо мной плыли красные круги.

— Открой глаза, — приказал он.

Я открыла. Тимур смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Не торжество. Не похоть. Что-то другое. Что-то, от чего внутри заныло предчувствие.

— Ты целовал меня, чтобы забыть кого-то? — спросила я вдруг, копируя название своей собственной жизни.

Тимур усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Нет, Лизка. Я целовал тебя, чтобы запомнить. Каждую родинку на твоих губах. Каждый звук, который ты издаешь. То, как ты пахнешь, когда хочешь меня, но боишься признаться. Я запоминаю тебя. Потому что с этого момента ты — моя. И я не делюсь.

Он отодвинулся, взял бокал, сделал глоток. Я сидела, оглушенная, и чувствовала, как горит кожа на губах — там, где он меня поцеловал. Неужели это было? Неужели я позволила?

— Идем ужинать, — сказал он, вставая. Протянул мне руку. — Стол накрыт.

Я взяла его ладонь — горячую, сухую, сильную. И позволила увести себя в глубину ресторана, к столику у огромного окна. За окном была Москва-река, черная вода отражала огни набережной, и казалось, что мы плывем в этой темноте одни.

Стол был сервирован на двоих. Свечи, белая скатерть, хрусталь. Тимур отодвинул мне стул — я села, чувствуя себя Золушкой перед балом, только туфельки были не хрустальными, а с иглами каблуков, которыми можно убить.

— Ты голодна? — спросил он, садясь напротив.

— Не знаю, — честно ответила я. Желудок скрутило от напряжения, и кусок не лез бы.

— Тогда давай сразу к делу, — Тимур откинулся на спинку, сложил руки на груди. — Я хочу, чтобы ты знала, на что идешь. Я не буду тебя трахать сегодня. Не смотри так, я серьезно. Я хочу, чтобы первый раз у нас был не в ресторане, не в машине и не в постели. Он будет тогда, когда ты сама попросишь. Не потому, что я тебя купил. Не потому, что тебе страшно отказать. А потому, что ты меня захочешь так, что забудешь, как тебя зовут.

— А если я никогда не попрошу? — спросила я.

Тимур пожал плечами. Это движение было таким расслабленным, будто он говорил о погоде, а не о нас.