Мунбин Мур – Ты поцеловал меня, чтобы забыть другую (страница 1)
Мунбин Мур
Ты поцеловал меня, чтобы забыть другую
Есть три способа уничтожить женщину:
- однажды утром поцеловать, не смыв чужую помаду, - солгать ей в первую брачную ночь, - изменять так, чтобы она знала, но молчала,
Мой муж выбрал все три. Поэтому я выбрала месть.
Глава 1. Вкус чужой помады
Он вернулся в пять утра.
Я знала это не по звуку ключа в замочной скважине — спала я чутко, как солдат в окопе, с того самого момента, как полгода назад в нашей постели появилась первая трещина. Нет. Я поняла это по запаху. По тому, как из коридора потянуло горьким табаком, дешевым виски и… *не мной*.
Обычно, когда Герман задерживался на переговорах, он раздевался в гостиной, чтобы не шуметь. Но сегодня он даже не снял туфли. Тяжелые шаги раздались по паркету, потом стихли у двери спальни.
Я не притворялась спящей. Я лежала с открытыми глазами, уткнувшись носом в его подушку, которая уже не пахла им — только моими слезами и каким-то тоскливым вакуумом.
— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос. Констатация факта, в которой сквозило раздражение.
— Ждала тебя. Ужин в микроволновке третий раз разогревать нельзя, так что я его выбросила.
Вранье. Ужин стоял на столе под пищевой пленкой, и я переставляла его каждые два часа, потому что верила: сегодня он придет раньше. Сегодня он посмотрит на меня так, как смотрел в первый год. Сегодня он скажет: «Лиза, прости, забегался».
Он вошел.
Света я не включала, но луна заливала спальню белесым, безжалостным сиянием. Герман выглядел как бог, у которого украли молот. Ремень расстегнут, рубашка — идеальный хлопок, Grey — выбита из брюк, пуговицы на манжетах расстегнуты, а всклокоченные волосы делали его похожим на того мальчика, которого я когда-то полюбила.
И губы.
Я села на кровати, натянув одеяло до подбородка, хотя в спальне было двадцать три градуса. Меня трясло.
— У тебя помада растаяла. В уголке губ. Слева.
Он не дернулся. Не вытер. Только усмехнулся — той самой кривой усмешкой, от которой когда-то у меня подкашивались колени. Сейчас я поняла, что это усмешка палача.
— А ты зоркая, — сказал он, стягивая рубашку через голову. Его торс — накачанный, с тонкой дорожкой темных волос, уходящей за ремень — всегда приводил меня в исступление. Но сейчас я смотрела на полумесяцы следов от ногтей на его лопатках.
Она была страстной. Она царапалась. Она не я.
— Кто? — спросила я. Голос не дрогнул. За полгода я научилась этому трюку — не показывать, как внутри все разрывается на тысячи колючих осколков. — Только не говори, что это клиентка.
— А если это клиентка? — он подошел к кровати, и я почувствовала ее запах окончательно. Сладкие духи с нотой мускуса и ванили. Я ненавижу ваниль. Я пользуюсь горьким апельсином и пачули. — Ты проверишь мои расходники? Или напишешь жалобу в совет директоров?
Он сел на край кровати, и пружины матраса предательски прогнулись. Раньше этот звук означал «иди ко мне». Теперь — «я здесь хозяин, а ты — мебель».
— Герман, — я положила ладонь на его голую спину. Он был горячим, как после сауны. Или после любви. — Я тебя уже месяц ни о чем не спрашиваю. Я закрываю глаза на то, что ты не ночуешь дома. На то, что ты забыл про нашу годовщину. На то, что ты назвал меня «Алиса» две недели назад, когда кончал в меня в душе.
Его спина напряглась.
— Меня зовут не Алиса, — добавила я тихо. — И не Кристина. И даже не та, чью помаду ты принес на мою подушку.
— Лиз.
Он развернулся. Теперь луна била прямо в его лицо: скулы, легкая щетина, глаза цвета мокрого асфальта, которые раньше смотрели на меня с нежностью, а сейчас — с той самой жалостью, которая убивает хуже пощечины.
— Я устал, — сказал он. — Давай без театра.
Он лег на спину, уставившись в потолок, и я поняла, что сейчас ничего не будет. Ни драки. Ни признания. Ни покаянных слов «это был один раз, прости». Только эта унизительная, гнилая тишина, в которой я сама должна решить: проглотить или уйти.
Я села, свесив ноги с кровати. Пол был холодным. Я смотрела на свои босые ступни, покрытые остатками вчерашнего педикюра — нежный розовый, который Герман выбрал в прошлом месяце, когда еще делал вид, что ему не всё равно.
— Ты не уйдешь, — бросил он в спину. Не спрашивая. Зная. Потому что я уже уходила четыре раза за этот год. Каждый раз я возвращалась — с цветами, с ужином, с новым бельем, с предложением «давай начнем всё сначала». Каждый раз он брал меня жестко, молча и так, что у меня на утро сводило ноги, а на бедрах оставались синяки, и я путала эту похоть с любовью.
— Ты прав, — сказала я. И почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Я не дала себе всхлипнуть. — Я не уйду.
Я подошла к его стороне кровати, опустилась на колени и взяла его лицо в ладони. Он не сопротивлялся. Глаза полузакрыты, дыхание сбитое, но в зрачках — скука. Абсолютная, убийственная скука человека, который уже выиграл партию.
— Но сегодня ты сделаешь кое-что для меня, — прошептала я. Мои губы почти касались его губ. Там, в уголке, всё еще оставался ее вкус. Я чувствовала его. Красно-коричневый, жирный, чужой.
— Что? — лениво спросил он.
— Поцелуй меня.
Он усмехнулся.
— Прямо сейчас? В пять утра, когда у меня во рту перегар?
— Поцелуй меня так, как целовал ее. Час назад. Два. В машине. В лифте. В том месте, где ты сказал ей то, что когда-то говорил мне.
Лицо Германа дрогнуло. Всего на секунду. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на узнавание — будто он только сейчас понял, кто перед ним стоит на коленях в одной шелковой сорочке, с мокрыми щеками и сведенными от бешенства челюстями.
— Ты ревнуешь, — произнес он, и в голосе зазвучало мерзкое удовлетворение.
— Я проверяю гипотезу, — соврала я. — Целуй.
Он подался вперед медленно, как хищник, который не торопится. Я закрыла глаза. И когда его губы накрыли мои — жестко, собственнически, глубоко — я поняла две вещи.
Первая: он действительно целовал ее так же. Та же техника, тот же ритм, тот же способ прикусить нижнюю губу, от которого у меня когда-то загоралась кровь. Это не было изменой на один раз. Это была система. Он любил ее. Или думал, что любит.
Вторая: я не чувствовала ничего.
Ни искры. Ни тряски в коленях. Ни даже отвращения. Только холодный, хирургический интерес ученого, который вскрывает живое существо и удивляется, почему оно еще дышит.
Он отстранился первым. Посмотрел на меня сверху вниз.
— Довольна?
Я облизала губы. Ее помада не смылась — она въелась в мою кожу, и я буквально ощущала на языке привкус чужой женской слюны, чужой страсти, чужого права на мужчину, который лежал в моей постели.
— Вполне, — ответила я, поднимаясь с колен.
Я пошла в ванную, не оглядываясь. Включила воду на полную, глянула в зеркало. Оттуда на меня смотрела не Лиза, владелица дизайнерской студии, дочь профессора, женщина, которую боялись конкуренты. Оттуда смотрела девочка с размазанной чужой помадой на губах, с синяками под глазами и с таким выражением лица, которое бывает у людей, решившихся на эвтаназию.
Я умылась. Я вытерла лицо махровым полотенцем. Я взяла с полки телефон и увидела уведомление от своей сестры Варвары: *«Видела его в ресторане «Турандот» с рыжей курицей. Вчера в 22:00. Она на нем висела. Извини»*.
И я рассмеялась. Тихо. Беззвучно. Потому что «рыжая курица» — это была работа. Я сама отправила Германа на ту встречу, потому что мне нужно было закончить макет к утру, а он мешал мне своей тяжелой энергетикой.
Он не на переговорах был. Он трахал рыжую в ресторане. Или в машине. Или в ее квартире.
Я выключила воду. Вернулась в спальню. Герман уже храпел — сладко, беззаботно, раскинувшись на моей половине кровати.
Я села в кресло у окна, поджав ноги под себя. За окном светало. Москва просыпалась серой, мокрой, равнодушной.
Когда часы показали семь утра, я набрала номер, который поклялась себе больше никогда не набирать.
— Алло? — сонный, хрипловатый мужской голос с южным акцентом.
— Тимур, — сказала я. Губы дрожали, но я заставила себя улыбнуться — так, чтобы улыбка отразилась в голосе. — Ты говорил, что хочешь открыть галерею на «Винзаводе». Я вхожу в долю. На любых условиях. Но сегодня. И прямо сейчас.
Пауза. Он думал. Я слышала, как он зажег свет, щелкнул зажигалкой — Тимур всегда курил натощак, подлец.
— Лизка, — протянул он наконец. — А муж твой в курсе, что ты проворачиваешь схемы у него за спиной?
— Муж, — я посмотрела на спящее тело Германа — такого красивого, такого родного, такого чужого, — спит. Ему всё равно.
— Так, — голос Тимура стал жестким, деловым. — Встреча в десять в «Кофейне на Кузнецком». Опоздаешь — сделки не будет.
— Я приду.