Мунбин Мур – Тот, кто склеил разбитое небо (страница 2)

Он стоял босиком, в старых тренировочных штанах и майке, и пытался вспомнить, как правильно дышать. Воздух здесь пах глиной и железом, и ещё чем-то знакомым — запахом, который он в прошлой жизни (вчерашней) называл «запах больницы». Озон, антисептик и далёкое гниение.

— Зачем я это сделал? — спросил он у цветов. Цветы не ответили, но один из них, ближайший к его левой пятке, резко свернулся в трубку, а потом распустился снова, но уже с другим узором — кругом, перечёркнутым косой линией.

Пётр почувствовал, что земля под ним начинает теплеть. Не от солнца — неба над полем не было видно, оно скрывалось за плотной пеленой сизых, почти чёрных облаков, которые текли, как густая сметана. Но тепло шло снизу, из глубины, и это было тепло живого тела. Большого. Очень большого тела.

— Не стой на месте, дурак, — сказал он себе вслух. Голос дрожал. — Тот старик сказал бежать. Значит, надо бежать.

Он сделал шаг. Второй. На третьем земля под левой ногой провалилась.

Пётр провалился не глубоко — по щиколотку. Но вместо пустоты его ступня попала во что-то влажное, пульсирующее и отвратительно тёплое. Он отдёрнул ногу с криком, похожим на визг чайки, которую давят дверью. Из ямки, которую он пробил, вырвался тонкий фонтанчик чёрного дыма, сложившегося в подобие лица. Лицо было без пола, без возраста, но с глазами — двумя белыми точками, полными ненависти.

— Чинитель, — сказал дым голосом, похожим на скрежет ногтей по стеклу. — Иди к нам. Мы ждали тебя три проклятия.

Пётр не стал ждать четвёртого. Он побежал.

Бег босиком по чёрному полю из живых цветов был тем ещё удовольствием. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем, шелестом, а иногда — резкой болью, когда лепесток оказывался острым, как бритва. Один такой порезал ему подушечку большого пальца, и из раны вытекла не кровь, а густая, липкая синева. Пётр замер на секунду, глядя, как синяя жидкость капает на чёрную землю, и на том месте мгновенно вырастает новый цветок — красный, с зубами.

— Это не моё тело, — прошептал он, но тело категорически было его. Оно болело, потливостью, воняло страхом. Синяя кровь продолжала сочиться, и каждый раз, когда капля падала на землю, рождался очередной кошмарный росток.

— Беги в сторону, где нет цветов, — приказал он себе. Но цветы были везде. Они покрывали всё поле до самого горизонта, а горизонта, как понял Пётр, здесь не существовало. Вместо горизонта — стена. Высокая, серая, уходящая в облака, сложенная из бесформенных глыб, между которыми сочился тот же лиловый свет, что и в трещине на его потолке. Он бежал к этой стене, потому что другого ориентира не было.

Сзади раздался треск. Пётр обернулся на бегу и увидел, что цветы, которые он уже миновал, сворачиваются в тугие бутоны, а из бутонов вырастают фигуры. Сначала маленькие, размером с крысу. Потом — с кошку. Потом — с человека. Они были сделаны из тех же мясистых лепестков, но двигались как люди. У них были руки, ноги, головы, но вместо лиц — гладкая, бледная кожа, на которой время от времени проступали чёрные трещины, похожие на улыбки.

— Семьсот оборотов этот мир ждал, — пропела одна из фигур голосом, в котором смешались стоны и смех. — Семьсот оборотов я не чувствовала ног.

— Я ничего не чинил! — заорал Пётр, не сбавляя скорости. — Я просто мыл противни! У меня даже клея нет!

— Клей у тебя внутри, — ответила другая фигура, подбегая ближе. Она двигалась странно — не бежала, а скользила, не сгибая коленей. — Твои рёбра — это сосуды. Твоя кровь — это раствор. Твой страх — это огонь, который плавит осколки.

Пётр споткнулся, упал лицом в цветы. Лепестки прилипли к щекам, и он почувствовал, как они пытаются втянуть его кожу внутрь себя — медленно, с наслаждением. Он оторвал их, оставив на лице красные полосы, и вскочил. Фигуры окружили его полукольцом. Их было около дюжины. Они не дышали, но издавали тихий, непрерывный звук — будто тысячи маленьких ртов одновременно сосут воздух.

— Отдай, — сказала первая фигура, протягивая руку с лепестками вместо пальцев. — Отдай нам своё проклятие. Мы носили его дольше тебя. Мы умеем с ним жить.

— У меня нет никакого проклятия! — Пётр отступил на шаг, упёрся спиной во что-то твёрдое и холодное. Стена. Он добежал до стены. Теперь пути назад не было — если только он не научился проходить сквозь камень.

Фигуры замерли. Их безликие головы склонились набок, и от этого движения по лепесткам пробежала рябь, как от ветра по воде.

— Не знает, — прошептала одна фигура другой.

— Правда не знает, — ответила вторая.

— Тогда мы его научим, — сказала третья, и её лепестки на лице разверзлись, показывая глубокую, бесконечную чёрную дыру, из которой пахло горелым миндалём.

Пётр понял, что сейчас умрёт. И осознание это было странно спокойным. Никакой эйфории, никаких воспоминаний о прожитом. Только холодная, чёткая мысль: «Как глупо. Я даже не позавтракал».

Фигуры шагнули вперёд.

И в этот момент стена, к которой прижимался Пётр, ожила.

Она не рухнула, не треснула — она просто втянула его, как жидкая глина втягивает брошенный камень. Пётр почувствовал, как его тело сжимают, сдавливают, выворачивают наизнанку, а потом выплёвывают с другой стороны. Он упал на колени, его вырвало чёрной слизью, и он понял, что находится в помещении.

Это было не помещение в привычном смысле. Потолок — сводчатый, из серого камня, но камень пульсировал, как если бы стены были артериями. Пол был выложен мозаикой из черепов — нечеловеческих, с длинными клювами и тремя глазницами. В воздухе плавали пылинки, которые при приближении к лицу превращались в крошечные, звенящие осколки стекла.

— Ты жив, — констатировал голос. Голос был усталым, сухим, с хрипотцой курильщика, который выкурил не пачку, а целую библиотеку.

Пётр поднял голову. Перед ним, скрестив ноги, сидел на полу человек. Вернее, то, что от человека осталось. Кожа — серая, пергаментная, натянутая на кости так туго, что под ней угадывались не мышцы, а какие-то извилистые тёмные нити, похожие на корни. Одежда — лохмотья, которые когда-то могли быть мантией. Лицо — мужское, глубокие морщины, длинный нос, запавшие щёки. Но глаза… Глаза у этого существа были такими же, как у старика, которого раздавила рука: мутные, серебристые, без зрачков.

— Ты тоже из них? — спросил Пётр, вытирая чёрную слизь с губ. — Ты тоже Странник?

— Нет, — сказал человек. — Я тот, кто не успел. Я — предыдущий претендент.

Он поднял руку, и Пётр увидел, что кисть у него отсутствует — вместо неё культя, затянутая блестящей, как стекло, кожей, из которой торчат три тонкие иглы.

— Меня зовут Илья, — добавил человек. — И я пытался склеить небо сто восемьдесят три раза. Каждый раз я терпел неудачу. Каждый раз я возвращался сюда, в эту комнату, потому что это единственное место, где проклятие не может меня сожрать целиком.

— Сто восемьдесят три раза? — Пётр попытался встать, но ноги не слушались. — Но как ты… сколько тебе лет?

Илья посмотрел на него мутными глазами и усмехнулся. Улыбка была страшной — потому что вместо зубов у него во рту росли маленькие острые осколки того же лилового стекла.

— Я не считаю годы, — сказал он. — Я считаю осколки. И я знаю, что ты — последний. Тот, кого проклятие забыло. Тот, у кого нет прошлого, потому что его прошлое — это дыра, специально оставленная в ткани мира.

— Я ничего не понимаю, — признался Пётр. И тут его снова вырвало, на этот раз синей жидкостью, и в лужице этой жидкости он увидел отражение. Своё отражение. Но оно было искажённым: из спины отражённого Петра росли какие-то нити, уходящие вверх, в пустоту.

— Это твои нервы, — сказал Илья, глядя на лужу. — Они уже начали расти. Скоро они соединятся с осколками. И тогда у тебя будет два выбора: склеить небо или умереть так, что тебе будут завидовать даже мёртвые.

— А третий?

— Третьего нет, — Илья покачал головой, и из его уха выпал маленький сухой цветок, похожий на тот, что был в поле. — Проклятие не оставляет третьего.

Пётр закрыл глаза. Он хотел проснуться. Он всегда хотел проснуться — от нищеты, от одиночества, от запаха пригоревшего теста, который пропитал его насквозь. Но сон не приходил. Вместо сна за веками возникло изображение: огромный купол, похожий на перевёрнутую чашу. Купол был разбит на тысячи, на миллионы кусков. Сквозь трещины сочился чёрный дым, а по краям купола сидели огромные тени, похожие на людей, только с тремя локтями на каждой руке.

— Я не справлюсь, — сказал Пётр, открывая глаза. — Я даже противни чищу плохо.

Илья посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом протянул культю с иглами.

— Встань, — сказал он. — Иди к выходу из этой комнаты. Там в коридоре висят восемьдесят три моих трупа. Каждый из них — моя неудача. Пройди мимо них. Не смотри им в лица. Если посмотришь — они расскажут тебе, как умирали. И ты сойдёшь с ума.

— А если не посмотрю?

— Если не посмотришь — дойдёшь до следующего зеркала. А за зеркалом — первый осколок. Самый маленький. Ты должен склеить его своей кровью.

— Моей кровью?

— Твоими рёбрами, — поправил Илья. — Но сначала кровью. Кровь — это предварительная смазка. А рёбра — это арматура.

Пётр вдруг понял, что у него в груди начинает что-то зудеть. Не больно, а тревожно, как перед грозой, когда воздух становится слишком плотным и хочется кричать.