Мунбин Мур – Тот, кто склеил разбитое небо (страница 3)

— Илья, — спросил он, с трудом поднимаясь на трясущиеся ноги. — А что, если я откажусь? Если я просто сяду здесь и не пойду никуда?

Илья улыбнулся своей страшной улыбкой с осколочными зубами.

— Тогда эти восемьдесят три трупа встанут, — сказал он. — И заползут в тебя. Потому что они — не совсем трупы. Они — мои неудачи. А неудачи, чинитель, это самые голодные твари во всех разбитых мирах.

Стены комнаты дрогнули. Из трещин между камнями показались тонкие, мясистые щупальца, покрытые такими же цветами, как на поле. Они тянулись к Петру, но натыкались на невидимую преграду и отскакивали, оставляя на полу чёрные капли.

— У тебя есть время до того, как закончится этот стих, — сказал Илья. — Я прочитаю его медленно. После этого защита комнаты рассеется.

И он начал читать. Голос его был тихим, похожим на шорох старых страниц, слова — незнакомыми, гортанными, с резкими выдохами на конце. Пётр не понимал их смысла, но каждое слово падало в его грудь, как капля раскалённого воска, и зуд переходил в жгучую боль.

Он побежал к выходу.

Коридор, открывшийся перед ним, был длинным, из того же серого пульсирующего камня. Своды — низкими, касавшимися макушки. И по обеим сторонам коридора, прислонённые к стенам, сидели тела.

Восемьдесят три тела.

Они были разными. Молодыми и старыми. Мужчинами и женщинами. В разной одежде — от древних лохмотьев до почти современной куртки с капюшоном. Но у всех у них были одинаковые лица. Лица Ильи. Те же худые скулы, тот же длинный нос, те же запавшие глаза — правда, у мёртвых они были открыты и смотрели прямо на Петра.

— Не смотри в лица, — шептал Пётр, пробираясь между трупами. — Не смотри в лица.

Первый труп — девушка с косичками, в синем платье — улыбнулась. Её губы разошлись, обнажив вместо языка маленького червя с человеческими зубами.

— Я умерла от счастья, — сказала она голосом Ильи. — Когда я поняла, что небо можно не чинить, я умерла. Это было так легко.

Пётр зажмурился, пошёл на ощупь. Руки касались холодных лбов, скользких щёк, иногда — пустых глазниц. Второй труп схватил его за щиколотку. Пётр вырвался, оставив в пальцах мертвеца полоску кожи.

— Я умер от того, что испугался, — сказал третий труп. — Просто испугался. И сердце не выдержало. А ведь осколок был уже почти склеен.

— Молчать! — заорал Пётр, и его голос отскочил от каменных стен, умножился, превратился в вой. — Я не слушаю!

Трупы засмеялись. Их смех был похож на треск разбиваемого стекла, на визг серв — нет, на визг старых петель, на шипение масла на сковородке. Он бежал, спотыкаясь о ноги мёртвых, падал, вставал, снова падал. Где-то на середине коридора он уронил очки, и мир стал расплывчатым, тёплым, как мясо. Но очки были стеклянные, и в этом мире стекло стоило жизни.

Он не стал их искать.

Он бежал вслепую, пока не врезался во что-то твёрдое и холодное. Зеркало. Ровное, гладкое, в полный рост, вделанное в стену. В нём отражался не коридор и не трупы — в нём отражалось небо. Не разбитое, а целое. Ясное, голубое, с облаками. И в центре этого неба стоял человек. Сам Пётр, только без очков, без страха на лице, с руками, покрытыми чем-то прозрачным и блестящим — смолой, воском, жидким стеклом.

— Заходи, чинитель, — сказал отражённый Пётр. — Или останься с ними.

Сзади раздался шорох. Восемьдесят три трупа поднимались.

Пётр шагнул в зеркало.

Оно не разбилось. Оно впустило его, как мать впускает ребёнка, и за спиной у Петра остался коридор, и мертвецы, и старый неудачник Илья, который дочитывал последнюю строчку своего стиха.

«…и тогда третий встанет, — донёсся голос издалека, — встанет и пойдёт, потому что ему некуда больше идти».

А за зеркалом было небо.

Не целое, нет. Прямо перед Петром, на уровне его груди, висел в пустоте самый маленький осколок, размером с ноготь. Он светился лиловым, и от него отходили тонкие нити, которые уже тянулись к груди Петра, к его рёбрам, к той синей крови, что текла в его венах.

— Ну что, — сказал Пётр вслух самому себе. — Будем чинить.

Он протянул руку к осколку.

Осколок вошёл в ладонь, как нож входит в масло. Боль была невыносимой. И райской. Одновременно.

Пётр закричал, и вместе с его криком мир содрогнулся.

Где-то далеко, в комнате на окраине города, рука с тремя локтями нащупала бумажную страницу, прочитала написанное и расхохоталась.

— Начал, — сказала она. — Мальчик начал играть в бога. Смертники такие милые, когда ещё не знают, что именно они будут тонуть.

Зеркало в коридоре мёртвых треснуло.

Но Пётр этого уже не видел.

Он видел только лиловый свет, заливающий его рёбра, и чувствовал, как внутри него впервые за тридцать два года просыпается нечто, похожее на надежду.

И это было страшнее всех проклятий.

Глава третья

Боль была первым, что осталось.

Не та боль, которую Пётр знал раньше. Не порез о край противня, не ожог паром от духовки, не зубная, от которой он плакал по ночам, но не шёл к врачу, потому что врач стоил двух недель зарплаты. Эта боль была другой. Она имела вкус. Она пахла. Она звучала, как симфония, в которой каждый инструмент — это нерв, взятый медной смычкой.

Осколок вошёл в ладонь, и Пётр почувствовал, как его кости запели. Не метафорически. Из груди раздался звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение трансформаторной будки, только в сотню раз громче. Глаза залило лиловым, и сквозь этот свет он увидел своё тело изнутри.

Зрелище было не для слабонервных.

Рёбра — его рёбра, которые он никогда не считал чем-то особенным, — начали плавиться. Они не ломались, нет. Они становились жидкими, тягучими, как смола, и эта жидкая кость текла по сосудам, смешиваясь с синей кровью. Пётр видел, как внутри его груди формируются новые структуры — тонкие, стеклянные нити, тянущиеся от позвоночника к месту, где осколок соприкоснулся с кожей.

Осколок таял. Он уменьшался, превращаясь в каплю чистого, ослепительно белого света, и эта капля впиталась в ладонь, оставив на коже узор — тонкую лиловую линию, похожую на шрам, который никогда не заживёт.

А потом боль ушла.

Не сразу. Она отступила, как морской прилив, оставляя после себя мокрую, пульсирующую пустоту. Пётр стоял на коленях в пустоте, где раньше висел осколок. Теперь там ничего не было — только лёгкое, едва заметное сияние, похожее на отпечаток пальца на стекле.

— Я сделал это? — спросил он дрожащим голосом. — Я склеил?

Ответа не было. Вместо ответа из его груди вырвался тонкий, как волос, луч лилового света. Луч ударил в пустоту, и в том месте, куда он попал, возникла новая трещина — маленькая, изящная, мерцающая. Из трещины посыпались искры, и Пётр понял, что это не новый разлом. Это маяк. Или зов. Или предупреждение.

— Теперь тебя видят, — раздался голос. Голос был знакомым — Илья, предыдущий неудачник, но звучал он не из коридора с трупами, а откуда-то изнутри, из самой костной ткани Петра. — Ты склеил первый осколок. Это всё равно что зажечь свечу в тёмной пещере, где спят голодные. Беги, чинитель. Беги дальше.

— Куда? — прошептал Пётр, оглядываясь. Пустота, в которой он находился, перестала быть пустотой. Вокруг него начали проступать очертания. Пол — мозаичный, из кусочков того же лилового стекла, но тёмного, почти чёрного, как застывшая лава. Стены — высокие, уходящие в бесконечность, сложенные из человеческих лиц, застывших в крике. Потолка не было — вместо него кружился хоровод осколков, больших и маленьких, и каждый осколок пульсировал в такт сердцу Петра.

— Это Чертог Осколков, — сказал внутренний голос Ильи. — Сердце Разбитого. Здесь хранится то, что осталось от старого неба. Твоя задача — пройти через Чертог, найти трещину, через которую проклятие просочилось в мир, и заклеить её. Но это в конце. А сейчас… сейчас ты должен понять, что ты больше не человек.

Пётр посмотрел на свои руки. Они были его руками — с мозолями от противней, с обкусанными ногтями, с вечно грязной каёмкой под ногтями большого и указательного пальцев. Но под кожей теперь пульсировал слабый лиловый свет, как будто у него под дермой горела маленькая люминесцентная лампа.

— Не человек, — повторил он. — А кто?

— Чинитель, — ответил Илья. — Или Стеклодув. Или Тот, Кто Склеивает. У этого звания много имён. Но суть одна: ты теперь — живой инструмент. Твоё тело — это клей. Твои рёбра — это спицы, которыми ты сшиваешь края разрыва. И каждый новый осколок, который ты склеишь, будет отнимать у тебя часть… тебя.

— Какую часть?

— Сначала — память. Потом — чувства. Потом — боль. В конце — тебя самого не останется. Только функция. Чистый, безупречный механизм починки мироздания.

Пётр закрыл глаза. Он хотел заплакать, но слёзы не шли — вместо них из уголков глаз вытекло несколько лиловых капель, которые застыли на щеках маленькими стеклянными бусинами.

— Зачем мне тогда это делать? — спросил он. — Зачем склеивать небо, если я исчезну?

— А зачем ты мыл противни? — вопросом на вопрос ответил Илья. — Затем, что кто-то должен. И затем, что если ты не сделаешь это — не останется никого, кто мог бы спросить «зачем».

Чертог Осколков содрогнулся. Лица на стенах зашевелились, их рты раскрылись шире, и оттуда полился звук — низкий, погребальный, похожий на пение сотни мёртвых хористов. Осколки в небе начали падать. Не все, а несколько — размером с ладонь, с кулак, с голову младенца. Они падали медленно, и каждый осколок нёс в себе отражение.