Мунбин Мур – Спящая улика (страница 5)

Внутри пахло керосином, старым деревом и еще чем-то сладким, цветочным. Женскими духами. В центре круглого помещения, у подножия лестницы, ведущей наверх, стояла керосиновая лампа. На полу была расстелена карта — та самая, что он видел на обороте фотографии, только увеличенная. И на карте — красные точки. Тринадцать штук. Тринадцать мест, где были убиты девушки.

— Входи, Григорий Борисович, — раздался голос сверху. — Я ждал тебя двадцать лет. Еще минута — и я бы решил, что ты спишь вечным сном. Как все улики.

Нечаев поднял голову.

На верхней площадке винтовой лестницы стоял человек в шляпе. Теперь, вблизи, Нечаев разглядел его лицо — обычное, не запоминающееся, с седой щетиной и глубокими морщинами. Но глаза… глаза были точь-в-точь как у Нечаева. Только живые. Горящие. Безумные.

Человек снял шляпу.

— Узнаешь? — спросил он, и голос его вдруг стал мягче, роднее. — Я — твой выбор. Тот, который ты не сделал. Я — следователь, который пошел до конца. Который нашел их всех. Который их… наказал.

— Аня? — выдавил Нечаев. — Вера? Ты их убил?

— Нет, — человек улыбнулся. — Я их спас. От тебя.

Он достал из-за пазухи револьвер — старый, наган образца 1895 года, с барабаном на семь патронов.

— Садись, Гриша. И слушай. Потому что сейчас ты узнаешь, что такое настоящая справедливость. Та, за которую не платят зарплату и не выдают медалей. А потом мы выйдем на улицу — и ты выберешь: убьешь меня или пристрелишь себя. Третьего не дано.

— Есть третье, — сказал Нечаев и выхватил финку.

Человек на лестнице рассмеялся — громко, неестественно, с истерической ноткой.

— Ты серьезно? Нож против нагана?

— Я серьезно, — ответил Нечаев, понимая, что Раиса Степановна сейчас заходит с северной стороны. — Потому что я больше не сплю.

Он рванул вперед. Револьвер грохнул — выстрел, второй, третий. Но Нечаев уже катился по полу, уходя в сторону, и первая пуля впилась в стену, вторая разбила лампу, третья ушла в потолок.

Темнота. Керосиновое пламя погасло, и маяк погрузился в черноту, которую не могла рассеять даже полярная ночь. Только скрип шагов на лестнице и тяжелое дыхание двух людей, одного из которых звали Григорий Нечаев, а второго — его совесть.

— Зря ты погасил свет, — сказал голос сверху. — Теперь не видно, где свои, где чужие.

— Я и так знаю, — ответил Нечаев, сжимая нож. — Чужие — это те, кто спит. А свои… свои просыпаются.

В подвале маяка, этажом ниже, скрипнула потайная дверь. Раиса Степановна пробиралась в темноте, нащупывая стены.

У нее в руке был свой нож.

Охотничий.

И она знала, для кого он предназначен.

Глава 4. Тринадцатая точка

Темнота в маяке была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, как застывшая смола, и давила на глаза изнутри. Нечаев прижался спиной к холодной кирпичной стене и замер, стараясь дышать как можно тише. Где-то вверху, на винтовой лестнице, скрипели половицы — человек в шляпе перемещался, и каждый его шаг отдавался в чугунных перилах глухим звоном.

— Ты думаешь, я тебя не найду? — донеслось сверху. Голос звучал спокойно, даже расслабленно, будто они не в перестрелке, а за рюмкой чая обсуждают погоду. — Я — это ты, Гриша. Я знаю каждую твою привычку. Знаю, что ты левша. Знаю, что в стрессовой ситуации ты всегда жмешься к правой стене. Знаю, что сейчас ты сунул нож в левую руку, а правой шаришь по полу в поисках чего-нибудь тяжелого. Угадал?

Нечаев подавил желание выругаться. Угадал. Черт возьми, угадал. Потому что правая рука его действительно шарила по полу и наткнулась на кусок арматуры — ржавый, тяжелый, примерно сантиметров тридцать длиной.

— Бей влево, — продолжал голос. — Слышишь, Гриша? Я стою на третьей ступеньке снизу. Если кинь арматуру влево — не попадешь. Правый край ступеньки прогнил, я на него не встаю.

Нечаев сжал арматуру, но не бросил. Не потому, что боялся промахнуться — враг давал подсказки слишком охотно, будто хотел, чтобы бросок удался. Или, наоборот, проверял его, заставляя сомневаться в каждой своей секундной реакции.

— Ты кто? — спросил Нечаев, растягивая слова. Ему нужно было выиграть время. Раиса Степановна где-то на нижнем уровне — она говорила про второй выход. Если она тоже в здании, нужно дать ей шанс подобраться незаметно.

— Я твоя вина, — ответил человек. — Я — все девушки, которых ты мог бы спасти, но не захотел. Я — устав, который ты подписал, закрывая дело Ани Зуевой. Я — сонник, который ты просматривал вместо того, чтобы ехать в архив. Я — это ты, но без оправданий.

— Бред, — прошептал Нечаев, но сам не поверил себе. Потому что холодок под лопаткой был слишком знакомым — так он чувствовал себя каждый раз, когда начальство приказывало спустить дело на тормозах. В 2005-м таких приказов было много. Сначала Аня Зуева — «ну, девка сама нарвалась, местные сами разберутся». Потом еще несколько похожих убийств в области — «передайте в областной, у нас ресурсов нет». И всякий раз он кивал, подписывал, отворачивался.

— Ты даже не помнишь их лиц, — сказал человек на лестнице. — А я помню. Все тринадцать.

В темноте щелкнула зажигалка. Нечаев рефлекторно зажмурился — маленькое пламя осветило лицо, искаженное гримасой, от которой кровь стыла в жилах. Человек стоял на четвертой ступеньке, не на третьей. Обманул. В одной руке он держал зажигалку, в другой — револьвер. Но револьвер был направлен не на Нечаева. Ствол смотрел куда-то в сторону, вглубь маяка, в противоположный угол комнаты.

— Выходи, — громко сказал человек. — Я знаю, что ты здесь, Раиса. И нож тебе не поможет, я вижу твою тень. Брось железку, выходи с поднятыми руками.

Тишина. Потом звон металла об пол — и из угла, шатаясь, вышла Раиса Степановна. Бледная, с перекошенным от страха лицом, она подняла пустые ладони.

— Ты не должна была идти, — сказал Нечаев, чувствуя, как ярость затапливает грудь.

— Должна, — ответила она, не глядя на него. — Я должна была прийти сюда двадцать лет назад. Но струсила.

Человек на лестнице усмехнулся. Пламя зажигалки осветило его глаза — голубые, с мелкими красными прожилками. Безумные глаза. Но вместе с тем — странно родные.

— Мать и сын, — сказал он. — Какая трогательная встреча. Только вот сын — не ты, Гриша. И не я. Тот, кого ты бросил в роддоме тридцать лет назад, Раиса. Помнишь?

Нечаев перевел взгляд с человека на Раису. Женщина побледнела так, что даже в тусклом свете зажигалки стало видно — на лице не осталось ни кровинки.

— Молчи, — прошептала она. — Прошу тебя, молчи.

— А почему? — человек спустился на одну ступеньку вниз. — Почему я должен молчать? Ты оставила меня в родильном доме в Мурманске в 1995 году. Подкинула, как котенка. А через два года родила близнецов — Аню и Веру. Их ты оставила. Вырастила. А меня — нет. Меня воспитала улица. Из меня сделали то, что я есть. Ты, мамочка.

Нечаев почувствовал, как мир переворачивается. Он смотрел на Раису, на человека, на зажигалку, которая вот-вот должна была погаснуть, и пытался собрать разрозненные куски воедино.

— Он твой сын? — спросил Нечаев.

— Был, — выдохнула Раиса. — Был. Но потом он умер. Тот ребенок родился мертвым. Я не… я не знаю, кто это. Лжец. Самозванец.

— Проверь, — человек сунул руку за пазуху и бросил на пол что-то белое. Это оказался сложенный в несколько раз лист бумаги. — Анализ ДНК. Сравнение с твоей слюной, которую я добыл из твоей же зубной щетки девять лет назад. Совпадение — 99,97%. Ты моя мать. И ты убила Веру.

Тишина взорвалась криком Раисы:

— Это ты ее убил! Ты, чудовище, ты!

— Нет, — человек спокойно спустился еще на ступеньку. Револьвер по-прежнему был направлен в сторону, но пальцы на спусковом крючке чуть подрагивали. — Я не убивал Веру. Я нашел ее тело. В 2004 году, за полгода до смерти Ани. Она лежала в подвале этого маяка, в таком же холодильнике. Только тогда он был рабочим.

Нечаев резко поднялся.

— Так вот кто ты, — сказал он, вглядываясь в лицо. — Ты — местный. Из Усть-Сосновки. Ты был там, когда убили Аню. Ты — тот, кто нашел тело Веры и молчал все эти годы. Ты — тот, кто прислал часы. Но зачем? Зачем тебе мстить мне? Я тебя знать не знаю.

— А ты посмотри внимательнее, — человек щелкнул зажигалкой во второй раз — та почти кончилась. — Посмотри на меня и вспомни лето 2004 года. Усть-Сосновка. Парень на велосипеде. Ты приехал по другому делу — кажется, драка в баре. А я стоял и смотрел, как ты заходишь в райотдел. Ты был в форме. Я тогда подумал: «Вот человек, который мне поможет». Я уже знал про Веру. Я нашел ее тело. Я ждал, что ты приедешь, я расскажу. Но ты уехал. А меня через неделю забрали в детдом. И никто не услышал.

— Ты не приходил ко мне, — возразил Нечаев.

— Я боялся. Мне было девять лет. В девять лет дети боятся ментов, Гриша. А потом… потом я вырос. Я нашел убийцу сам. — Он улыбнулся, и зубы его блеснули в свете умирающей зажигалки. — И знаешь, кого нашел? Я нашел человека, который убил Веру, Аню и еще одиннадцать девушек. Я нашел его три года назад. И он до сих пор жив.

— Полиция? — выдавила Раиса.

— Нет. Старший следователь по особо важным делам прокуратуры Мурманской области. Ваш бывший начальник, Гриша. Тот самый, кто приказал закрыть дело Ани Зуевой через две недели после обнаружения тела.

Нечаев почувствовал, как пол уходит из-под ног, хотя стоял на бетоне.