Мунбин Мур – Спящая улика (страница 4)

Нечаев сжал кулаки. У него в голове начали складываться кусочки мозаики. Дело 2005 года. Жуткая, профессиональная рана. Исчезнувшие часы. Тело, найденное в снегу. И никто — никто! — не проверил версию о сестре-близнеце.

— Почему ты молчала? — тихо спросил он. — Когда Аню убили, ты могла прийти к нам и сказать: «У нее была сестра-близнец, ищите убийцу, он мог перепутать»!

— А ты бы поверил? — Раиса Степановна отпила водку, не поморщившись. — Вы, менты из районного отдела, вы бы поверили полоумной бабе из поселка, которая говорит про сестру-близнеца, не указанную ни в одной бумаге? Вы бы решили, что я спятила от горя. Отправили бы к психиатру. А настоящий убийца так и гулял бы на свободе.

— Он и так гуляет до сих пор! — Нечаев не сдержался, ударил кулаком по столу, так что стопки подскочили. — Двадцать лет, Раиса! Двадцать лет дело пылилось в архиве! И если бы не этот чертов ящик с часами, я бы так и жил, думая, что Аня — случайная жертва маньяка. А ты знала! Все знала!

— Знала, — спокойно ответила женщина. — Но боялась. Потому что тот, кто убил Веру, а потом Аню, — он не просто маньяк. Он — система. Он связан с людьми, которые делают так, что такие дела не раскрываются.

— С людьми из прокуратуры?

— И не только.

Она достала из кармана тулупа смятый конверт и бросила его на стол. Конверт был старым, с марками, погашенными штемпелем «Мурманск-2004». Нечаев развернул — внутри оказалась фотография. Две девушки, лет шестнадцати, обнявшись, стоят на фоне деревянного дома. Одна — Аня, вторая — точная ее копия, но с дерзкой улыбкой и татуировкой сердечка на запястье.

— Вера прислала это за год до смерти. И написала на обороте: «Мама, если со мной что-то случится — ищи причины на маяке. Там, где метеостанция».

Нечаев перевернул фото. На обороте шариковой ручкой было выведено крупными детскими буквами то же самое послание.

— Ты ездила на маяк? — спросил он.

— Да. Через месяц после похорон Ани. Добралась с трудом, на попутках, ползком через тайгу. И нашла там подвал, похожий на этот. Только в том подвале не было холодильника. Была комната с койкой, инструментами и видеокамерами. И дневник.

— Чей дневник?

— Веры. Она вела его последние три месяца. Писала, что ее держат взаперти, кормят раз в день, насилуют. Что ее сестру — не Аню, а другую — ищет полиция. Что она слышит сквозь стены крики других девушек. Что маяк — это не маяк вовсе. Это… лаборатория. Или фабрика. Я не поняла до конца. Я глупая, старая женщина, Гриша. Я испугалась. Забрала дневник и уехала.

— Где дневник? — Нечаев почти кричал.

— У него. — Раиса кивнула куда-то вверх, в сторону маяка. — У того, кто прислал тебе часы. Он нашел меня через десять лет. Сказал, что знает правду, что хочет помочь. Я поверила. Отдала ему дневник. И он исчез. А теперь вернулся — и позвал тебя.

— Зачем?

— Хочет, чтобы ты его поймал.

Нечаев замер.

— Что значит — поймал? Он сам себя сдает?

— Он играет, Гриша. Всегда играл. Убийца Веры и Ани — не один человек. Их двое. И один из них — он. А второй… второй — это ты.

Слова повисли в воздухе, как кусочки льда. Нечаев почувковал, как пол уходит из-под ног. Он машинально схватился за край стола, чтобы не упасть.

— Ты бредишь, — выдохнул он. — Я не убивал. Я приехал в Усть-Сосновку только после того, как тело нашли.

— Я не про то, — Раиса Степановна встала, подошла к холодильнику, погладила замерзшую руку дочери. — Ты не убивал их руками. Но ты — тот, кто усыпил улики. Ты — бывший следователь, который нашел тело и… не нашел ничего. Ты — человек, который двадцать лет не копал глубже, потому что тебе не платили, потому что начальство давило, потому что другие дела были важнее. Ты спал, Гриша. Все эти годы. Как та улика, что лежала в вечной мерзлоте. А теперь ты проснулся.

— А он?

— Он — твоя тень. Твоя совесть. Он — тот, кто толкает тебя в спину, чтобы ты наконец сделал свою работу. Он прислал тебе часы, чтобы разбудить. Он привел тебя сюда, чтобы ты увидел Веру. Он ждет на маяке, чтобы ты посмотрел ему в глаза.

— И что я там увижу?

Раиса Степановна повернулась к нему. В ее глазах стояли слезы — первые за этот разговор.

— Увидишь самого себя. Двадцать лет назад. Молодого, самоуверенного капитана, который мог все, но не сделал ничего.

Тишина. Только ветер за стенами и тиканье часов на столе.

Нечаев вдруг понял, что дрожит. Не от холода — в подвале было градусов пять тепла, работала какая-то древняя печка-буржуйка, угли тлели. Дрожь была внутренней, ментальной — так дрожит здание перед землетрясением, когда мелкие трещины превращаются в пропасти.

— Если он — это я, — медленно сказал Нечаев, — то почему он убивал? Почему убил Веру? Аню? Зачем ему все это?

— А зачем ты не искал их убийцу? — парировала Раиса. — У каждого своя правда, Гриша. Своя мораль. Он считает, что своим бездействием ты обрек на смерть еще тринадцать девушек. Тринадцать, Гриша! Я нашла имена в дневнике Веры. Он — твой двойник — он наказывает тебя за них. И наказывает самым страшным образом: заставляет каждый день смотреть на результат твоей лени. Твоей трусости.

— Ты несешь чушь! — рявкнул Нечаев, но голос его сорвался. — Я не виноват, что дело закрыли! Я был капитаном, у меня были приказы!

— У него тоже были приказы. Только другие.

Она достала из-за пазухи второй конверт — новый, запечатанный, с надписью «Григорию Нечаеву лично».

— Он просил передать это, когда ты примешь правду. Ты принял.

Нечаев схватил конверт, разорвал. Внутри лежал листок бумаги — обычный, тетрадный, вырванный из школьной тетрадки в клетку. И на нем — отпечатанный на принтере текст, но одно слово было написано от руки красной пастой.

«Помнишь допрос Попова, 17.02.2005? Ты его отпустил. Он жил еще семь лет. Убил четырнадцатилетнюю девочку в Заозерске. А мог бы сидеть. Мог бы. Я тебя не виню. Я просто показываю. Приходи на маяк. Я там не один. С собой бери нож. Тот, что Илья подарил. Он пригодится. Но не для меня — для нее».

Слово «нее» было подчеркнуто три раза.

Нечаев поднял глаза на Раису Степановну. Та стояла навытяжку, бледная, сжав губы.

— Что значит — для нее? — спросил он.

— Я не знаю. Он не все мне говорил. Но я догадываюсь. Там, на маяке, есть еще кто-то. Живой. Тот, кто может дать ответы. Или тот, кого нужно спасти.

— Пленница? Еще одна?

— Или его соучастница.

Снова тишина. Часы на столе издали короткий звон — повторился утренний будильник. Нечаев посмотрел на циферблат: без пяти шесть. Он находился в подвале уже почти двадцать минут. Значит, «гость» на маяке дает ему еще десять минут на раздумья.

— Почему ты мне все это рассказываешь? — спросил Нечаев, вглядываясь в лицо женщины. — Ты могла бы все это время молчать. Или пойти в полицию. Но ты выбрала меня. Старого, больного пенсионера, который годами не брал в руки дела.

— Потому что ты — единственный, кто сможет смотреть ему в глаза. — Раиса шагнула к нему, взяла за руку. Ее ладонь была ледяной и сухой. — Он не маньяк, Гриша. Он — зеркало. Он — то, что ты должен был стать, если бы не сломался. Он — твоя совесть, принявшая уродливую форму. И чтобы его остановить, ты должен либо убить эту совесть, либо принять ее. Третьего не дано.

— Принять совесть, которая убивает? — Нечаев выдернул руку. — Ты понимаешь, что говоришь?

— Я говорю как мать, потерявшая двух дочерей. Если бы я могла вернуть время, я бы убила его собственными руками. Но я не могу. А ты можешь. Потому что он — это ты. И только ты знаешь свои слабые места.

Нечаев взял со стола часы, засунул в карман. Проверил нож — на месте. Посмотрел на дверь подвала, потом на замерзшее тело Веры.

— Ты остаешься здесь? — спросил он.

— Нет. Я пойду с тобой.

— Не надо. Он сказал — один.

— Он сказал «с собой бери нож». Он не говорил, что я не могу идти следом. Этот подвал имеет второй выход — через котельную. Выходит прямо к маяку с северной стороны. Я буду там. На случай, если понадоблюсь.

Нечаев хотел возразить, но понял, что сил нет. Он подошел к двери, отодвинул стеллаж, толкнул ржавую створку. В лицо ударил ледяной ветер, смешанный со снежной крупой. Над островом стояла серая, бесконечная полярная ночь — или день, не понять. Февраль в Заполярье — время, когда солнце не поднимается выше горизонта, а сумерки длятся по восемнадцать часов.

Вдали, на скалистом мысу, чернел силуэт маяка. Красная полоса краски местами облупилась, фонарь не горел. Но в верхнем окне Нечаев заметил слабый огонек — свечу? Карманный фонарь? Он перевел взгляд ниже, на входную дверь, и замер.

Дверь маяка была открыта.

На пороге стоял человек в длинном черном пальто и шляпе — точно такой, как описывала Аня перед смертью.

Он не двигался. Только смотрел в сторону подвала, прямо на Нечаева. Расстояние было метров двести, но бывший следователь почему-то был уверен: человек его видит. Более того, он улыбается.

— Иди, Гриша, — прошептала Раиса за спиной. — Иди, пока не передумал.

Нечаев сделал шаг. Снег скрипел под ботинками. Ветер выл. Часы тикали в кармане, отсчитывая последние минуты его прежней жизни — жизни следователя, который не нашел правду, и отца, который не уберег.

Когда до маяка оставалось метров пятьдесят, человек в пальто шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Нечаев ускорился — перешел на бег, проваливаясь в сугробы, хватаясь за перила лестницы, ведущей к входу. Дверь оказалась тяжелой, дубовой, обитой железом. Он толкнул — и она поддалась с протяжным стоном.