Мунбин Мур – Спящая улика (страница 3)

Человек молча кивнул за сугроб. Там, в низине, стоял высокий снегоход с прицепом — закрытым, армейского вида, с тентом. Нечаев подошел ближе, заглянул внутрь. Тент был застегнут, но через щель пробивался тусклый свет.

— Что в прицепе? — спросил он.

— Ваше оборудование. И кое-что еще. Садитесь, некогда.

Нечаев замер. Слишком пахло ловушкой. Слишком гладко — встреча, транспорт, дорога к острову. Словно его вели за ручку, как ребенка. Но сзади был только заснеженный тракт и старый «Патриот», который уже начал покрываться инеем. Впереди — неизвестность.

— Вылезай из-за руля, — сказал он человеку. — Я поведу.

— Не положено. Я водитель.

— Тогда я не еду.

Тишина. Человек в капюшоне медленно повернул голову, и Нечаев наконец увидел его лицо. Обычное. Самый обычный мужчина лет пятидесяти, с седыми бровями и глубокими морщинами вокруг губ. Такие лица забываются через секунду. Но глаза — Нечаев запомнил глаза. Серые, блеклые, смотрящие сквозь, а не на.

— Вы поедете, Григорий Борисович, — сказал человек спокойно. — Потому что у вас нет выбора. И потому что вы хотите знать.

Он щелкнул застежкой прицепа, откинул тент. Нечаев увидел внутри два спальных мешка, баллоны с кислородом, ящик с инструментами — и ещё кое-что. В дальнем углу лежал труп. Мужской, в камуфляже, лицо разбито, шея свернута под неестественным углом.

— Ваш предшественник, — сказал человек. — Частный детектив из Мурманска. Наняли его за три дня до вас. Он приехал — и не справился. Так что не геройствуйте, садитесь. Мне приказано доставить вас живым.

Нечаев сглотнул. Рука сама нащупала рукоятку финки.

— Кто приказал?

— Узнаете. На острове.

Он залез в прицеп. Человек захлопнул тент, и Нечаев остался в полумраке, один на один с трупом. «Буран» взревел, дернулся, и они понеслись в белую пустоту, туда, где не было ни дорог, ни людей, ни спасения.

Через полчаса тент откинулся. Нечаев высунул голову — вокруг была тундра, низкое небо, снег, который шел горизонтально. Вдалеке, на фоне серой мглы, чернел силуэт — огромное здание с разбитыми окнами. Старая метеостанция?

— Остров Харлов, — сказал водитель, не оборачиваясь. — Губа Дальняя. Приехали.

«Буран» остановился у причала. Деревянные сваи торчали изо льда, как сломанные пальцы. Ни огней. Ни звуков. Только вой ветра, который выл на одной ноте — тоскливой, похоронной.

Нечаев вылез. Водитель указал на дом — двухэтажный барак с шиферной крышей, наполовину утонувший в сугробе.

— Идите. Вас ждут в подвале.

— А ты?

— Моя работа кончена.

Человек развернул «буран» и уехал, оставив Нечаева одного на ледяном ветру, с мертвым детективом в прицепе и часами, которые вдруг затикали громче — так, что стук механизма стал слышен даже сквозь вой стихии.

Нечаев подошел к двери. Она была не заперта. Внутри пахло плесенью, керосином и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным. Он включил фонарик на телефоне (связи не было, ни одного деления) и пошел по коридору, освещая ободранные стены, битый кафель, надписи мелом — «2003», «Сережа + Лена», и одна свежая, красным маркером:

«Спящая улика не храпит. Она считает».

Лестница в подвал была каменной, ступени обледенели. Нечаев спускался медленно, держась за ржавые перила. Внизу горела лампа — одна, на двадцать ватт, едва освещающая помещение. Комната оказалась бывшей кладовкой: стеллажи с банками, тюки с ветошью, старый холодильник «Саратов», открытый.

Из холодильника торчала рука.

Женская. Худая, синяя, с обломанными ногтями. На запястье — ремешок от часов. Кожаный, темный, пустой.

Нечаев подошел ближе, заглянул внутрь. Тело лежало в позе эмбриона, замерзшее, покрытое инеем. Лицо было разложившимся, но он узнал родинку над губой — и чуть не закричал.

Аня Зуева?

Нет. Не может быть. Слишком свежее — нет, не свежее, законсервированное холодом, но время шло, ткани разрушались. И все же — та же родинка, тот же разрез глаз.

Но Аня похоронена на материке. В 2005 году. Экспертиза ДНК, свидетельство о смерти, могила на поселковом кладбище.

— Это не она, — прошептал Нечаев. — Не может быть она.

— Правильно, — сказал голос за спиной. — Это ее сестра-близнец. О которой никто не знал. Даже она сама.

Нечаев обернулся.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, в овчинном тулупе и валенках. Лицо — уставшее, морщинистое, но с правильными чертами. И голос — холодный, безжизненный.

— Здравствуй, Гриша. Не узнал? Я — мать Ани. И твоя следующая улика.

Она улыбнулась — и в свете лампы блеснули стальные коронки на зубах.

— А теперь закрой дверь. У нас есть полчаса, пока «гость» не закончил свой ритуал на маяке. И поверь, ты захочешь меня выслушать. Потому что в 2005 году вы, мусора, схоронили не того человека.

Нечаев перевел взгляд на замерзшее тело в холодильнике, потом на женщину, потом на свои руки — на которых не было крови, но было чувство, что она появится.

Часы на его груди тикнули двадцать три часа.

Он закрыл дверь.

Глава 3. Родная кровь

Подвал пах смертью. Не той пафосной, книжной, с ладаном и розами, а настоящей — сладковато-тошнотворной, с привкусом разлагающегося жира и застарелой мочи. Нечаев знал этот запах слишком хорошо. За двадцать пять лет в ментовке он обнюхал сотни трупов — от утопленников с синими лицами до сгоревших заживо, пахнущих жареной свининой. Но сейчас к привычному амбре примешивалось что-то еще. Что-то, от чего у него засосало под ложечкой.

Страх. Его собственный страх.

— Закрой дверь, — повторила женщина. — Не люблю сквозняков.

Нечаев захлопнул дверь подвала. Ручка была ржавой, замок не работал, но он привалил к ней тяжелый стеллаж, который стоял у стены. Мало ли. Женщина наблюдала за его действиями спокойно, даже с легким любопытством, как смотрят на ребенка, собирающего пирамидку.

— Паранойя, Гриша? — спросила она. — Бывший следователь — оно навсегда.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил Нечаев, не оборачиваясь. Он закончил с баррикадой и теперь стоял лицом к ней, на расстоянии трех метров. Неблизко, недалеко. Достаточно, чтобы успеть выхватить нож, если женщина сделает резкое движение.

— Я много чего о тебе знаю, — она прошла к столу — единственному предмету мебели в подвале, помимо стеллажей и холодильника. На столе стояла керосиновая лампа, початая бутылка водки и две граненые стопки. — Присаживайся. Разговор долгий, а ноги у тебя уже не те.

Нечаев не сел. Он достал из кармана часы Ани Зуевой, положил их на стол. Стрелки показывали без десяти шесть. Вечер? Утро? За стенами выл ветер, и понять, сколько времени, не было никакой возможности.

— Начинай, — сказал он. — У меня мало терпения. И, судя по тому, что ты сказала про «гостя» на маяке, у нас обоих мало времени.

Женщина разлила водку по стопкам. Нечаев заметил, что руки у нее не дрожат. Ни капли. Либо профессионалка, либо психопатка. Или и то и другое.

— Меня зовут Раиса Степановна Зуева, — сказала она, пододвигая одну стопку к Нечаеву. — Не бойся, не отравлено. Мне нужен живой свидетель. Мертвые слишком много молчат.

Нечаев проигнорировал водку.

— Ты говорила, что Аня родила сестру-близнеца? — спросил он, кивнув на холодильник. — Это она там?

— Да. Ее звали Верой. Вера Зуева. Родилась на двадцать минут позже Ани. И никто в поселке не знал о ее существовании, кроме меня и ее отца. Ну и еще одного человека. Того, кто ждет тебя на маяке.

Нечаев почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к температуре за окном. Он подошел к холодильнику, заглянул внутрь. Теперь, когда он знал, что это не Аня, он смог разглядеть различия: у Веры был более широкий нос, шрам над левой бровью и татуировка на запястье — крошечное сердечко, почти неразличимое на посиневшей коже. У Ани такого не было.

— Что с ней случилось? — спросил он.

— Ее убили. В 2005 году. За месяц до Ани.

Нечаев резко обернулся.

— Вера пропала за месяц до смерти сестры? И никто не искал?

— А кто должен был искать? — Раиса Степановна усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Нечаеву стало душно. — Вера была не от мира сего. Сбежала из дома в шестнадцать, связалась с плохой компанией, оказалась в Мурманске, потом где-то еще. Я получала от нее открытки раз в полгода, иногда деньги. А когда она перестала писать — подумала, что как обычно. Но потом приехала Аня. Сказала, что видела Веру во сне. Три ночи подряд. И что та звала ее.

— И Аня поехала искать сестру?

— Да. В Усть-Сосновку. Я думала, она по распределению. Наивная дура. Она приехала потому, что Вера в последней открытке написала адрес. Поселок, где она пряталась от кого-то. Тот самый поселок, где вы нашли Аню.