Мунбин Мур – Спящая улика (страница 6)
— Сухарев? — спросил он.
— Владимир Ильич Сухарев. Ныне на пенсии, живет в Анапе, растит внуков. У него на счету тринадцать девушек. И ни одной улики. Ни одной, понимаешь? Он был профессионалом. Он работал по всей области — брал девушек, насиловал, убивал, а потом лично курировал расследования. Он сам закрывал свои дела. Он — «Спящая улика». Потому что все улики против него он усыпил. Навсегда. Кроме одной.
— Какой? — спросил Нечаев, хотя уже знал ответ.
Человек кивнул на его карман.
— Часы. Часы Ани Зуевой. Она успела нажать кнопку записи на них. Внутри — микрочип. Двадцать лет назад такая технология была секретной, военной. Откуда они у нее — не знаю. Но факт: она успела записать разговор с Сухаревым за минуту до смерти. Он говорит: «Я тебя не хотел убивать, но ты видела мое лицо». А она отвечает: «Мои часы видят все». Он не понял. Сорвал часы, выбросил в снег. А я нашел их через неделю, когда вернулся на место, где лежало тело Веры. Чудо. Просто чудо. Часы не сломались. Они лежали в сугробе и писали, писали, писали.
Зажигалка погасла. Темнота снова стала полной, абсолютной. Но теперь Нечаев слышал не только собственное сердце — он слышал дыхание Раисы, прерывистое, с плачем, и тяжелые шаги человека, который начал спускаться по лестнице.
— Ты хочешь, чтобы я убил Сухарева? — спросил Нечаев.
— Нет, — голос прозвучал совсем близко, в метре от лица. — Я хочу, чтобы ты помог мне его арестовать. Я сохранил запись. Все эти годы. Я слушал ее сотни раз. Но запись — это не доказательство, потому что голос можно подделать, а Сухарев — прокурор, у него связи. Нужна явка с поличным. Нужна улика, которая проснется. Я придумал план. Но одному мне не справиться. Ты нужен мне, Гриша. Ты — бывший мент, который знает, как работают эти крысы. Ты — тот, кто сможет заманить Сухарева в ловушку. Сюда. На маяк. Где все началось.
— А Раиса? — спросил Нечаев.
Тишина.
— Раиса, — медленно проговорил человек, — была сообщницей. Не убийцей. Но она знала. Она знала, что Сухарев — маньяк. Она работала уборщицей в прокуратуре в 2000-2003 годах. Видела его кабинет. Находила фотографии девушек. Но боялась. Ее запугали. И когда Вера пропала, она ничего не сказала. Когда Аня приехала, она не предупредила. Она дала дочерям умереть. Поэтому я заставил ее прийти сюда. Сегодня. Как свидетель. И как ответчица.
В темноте раздался глухой удар — Нечаев не понял, что это. Но потом почувствовал, как чья-то рука сжимает его плечо. Пальцы человека были ледяными.
— Включи свет, — сказал человек. — Выключатель у двери. Я не буду стрелять. Обещаю.
Нечаев медленно, не отрывая руку от ножа, пошел на ощупь к входной двери. Нащупал выключатель — древний, еще советский. Щелчок — и подвал маяка залил тусклый свет единственной лампочки под потолком.
Он увидел человека в шляпе — тот стоял в двух метрах, опустив револьвер. Увидел Раису, которая лежала на полу, скорчившись, и держалась за живот — из-под пальцев сочилась кровь. Она ударила себя сама? Или он выстрелил? Нечаев не понял.
— Я не стрелял, — сказал человек, перехватив его взгляд. — Она сама. Видишь нож? Это она себе. Пока мы говорили, полоснула по животу. Зачем, мать? Зачем?
— Чтобы ты не мучил меня, — простонала Раиса. — Чтобы вы оба знали: я все равно умру. И вы никогда не узнаете, где четвертая улика.
— Четвертая? — переспросил Нечаев. — Какая четвертая?
Раиса Степановна улыбнулась окровавленными губами:
— Часы Ани — вторая. Тело Веры — третья. А первая — моя совесть. Она проснулась сегодня. И она меня убьет. Не вы, Гриша. Я сама.
Она вытащила нож из живота и снова вонзила — на этот раз в грудь, точно в сердце. Нечаев рванулся к ней, но человек в шляпе перехватил его.
— Поздно, — сказал он. — Она хотела этого. Она знала, что единственный способ искупить вину — умереть на том же месте, где умерли ее дочери.
Нечаев вырвался, упал на колени перед Раисой, прижал ладони к ее ране, но крови было слишком много. Женщина смотрела на него мутнеющими глазами, шевелила губами.
— Найдите… в подвале… под половицей… — прошептала она. — Там… ее дневник… настоящий… и флешка… Сухарев…
Она дернулась и затихла.
Человек в шляпе выронил револьвер. Он сел на корточки рядом с телом и вдруг заплакал — тихо, по-детски, беззвучно.
— Я не хотел, — сказал он. — Я хотел, чтобы она просто сказала правду. А она…
— Как тебя зовут? — спросил Нечаев, все еще держа руки в крови Раисы.
Человек поднял на него заплаканное лицо.
— Алексей. Лёша. Меня зовут Алексей Вересов. И я — ваш сын, Григорий Борисович.
Нечаев отдернул руки, будто обжегся. Посмотрел на свои красные ладони, на мертвую женщину, на Алексея, чьи глаза были точь-в-точь как у него самого в молодости.
— Что? — только и смог выдохнуть он.
— Вы спали с Раисой в 1984 году. Она работала официанткой, вы — опером в Мурманске. Это была одна ночь, после банкета. Она забеременела. Родила. Но вы уже были женаты. Она отдала ребенка в детдом — и сказала вам, что сделала аборт. Вы поверили. И забыли.
Нечаев поднялся, шатаясь. Голова шла кругом. Он посмотрел на часы, которые выпали из кармана — они лежали на полу, покрытые кровью Раисы, и продолжали тикать. Секундная стрелка бежала.
— Зачем ты все это устроил? — прошептал он. — Зачем вызвал меня?
— Потому что вы — единственный человек, которому я могу доверять. И потому что у нас одна цель. Поймать убийцу. Отца ваших девушек.
Алексей поднял револьвер, выкрутил барабан — в нем оставалось три патрона.
— Выбирайте, — сказал он. — Идете со мной или остаетесь здесь с ней.
Нечаев посмотрел на тело Раисы, на дверь маяка, за которой выла пурга, на человека, который назвался его сыном.
Он поднял часы, стер кровь о штанину и кивнул.
— Идем. Но сначала — дневник. Где половица?
Алексей указал в угол комнаты. Нечаев подошел, надавил ногой — доска поддалась. В углублении лежал старый, истрепанный блокнот и флешка на 64 мегабайта — древняя, еще с USB 1.0.
Он спрятал все в карман.
На улице ветер стих так же внезапно, как начался. Полярная ночь смотрела на них тысячами звезд, острых, как лезвия. Где-то далеко, за горизонтом, теплилась жизнь. Но здесь, на острове Харлов, остались только двое: отец и сын, два следователя, две половинки одной вины.
— Куда теперь? — спросил Нечаев.
— В Анапу, — ответил Алексей. — К Сухареву. Только сначала заедем на кладбище. Показать Веру и Аню, что мы их помним.
— А тело Раисы?
— Пусть остается здесь. Пусть будет четвертой спящей уликой. И, может быть, когда-нибудь она тоже проснется.
Алексей достал из кармана куртки спутниковый телефон — единственный, который работал в этой мерзлоте.
— Я вызову вертолет, — сказал он. — Через два часа будем в Мурманске. А оттуда — самолетом на юг. Успеем до того, как Сухарев узнает, что Раиса мертва.
— Откуда она его знала? — спросил Нечаев, глядя на звезды.
— Она была его любовницей. С 2000 по 2004 год. Она знала всё. И молчала. Пока не родила меня. Пока не поняла, что он убивает. Но было поздно.
Нечаев закрыл глаза. В ушах стучало — пульс, тиканье часов, шум ветра. И одна мысль, ледяная, как вечная мерзлота: он, Григорий Нечаев, бывший следователь, отец-неудачник, двадцать лет не знавший о сыне, сейчас стоит над трупом женщины, которую когда-то любил, и готовится мстить прокурору, который был его начальником.
Это не детектив, понял он. Это война.
И у него не было права проиграть.
Вертолет пришел через час сорок. Пилот не задавал вопросов — Алексей, видимо, заплатил заранее. Они погрузили тело Раисы в мешок, положили в брошенной избе — Нечаев настоял, чтобы ее не бросали на съедение зверью. Потом поднялись в воздух.
В иллюминаторе маяк становился все меньше, сливаясь со снегом, пока не исчез совсем.
Алексей спал, свернувшись в кресле. Нечаев смотрел на него — на это лицо, в котором угадывались и его черты, и черты Раисы, и еще что-то чужое, темное, что не поддавалось описанию.
Он достал дневник.
На первой странице было написано детским почерком, но твердым:
«Сегодня мама привела домой дядю Вову. Он дал мне конфету и попросил показать, где спит Вера. Я показал. Больше Вера не проснулась».
Нечаев закрыл дневник, сунул обратно в карман и выключил свет.
Спать он не мог.
Потому что каждая строчка этого дневника кричала о том, что его собственная жизнь — ложь, его работа — прикрытие, а его сын — свидетель, которого он предал еще до того, как тот родился.
Вертолет летел на юг.