Мунбин Мур – Спящая улика (страница 7)
Часы тикали.
Спящие улики одна за другой открывали глаза.
Глава 5. Южный ветер с запахом крови
Самолет приземлился в Анапе в 11:47 по местному времени. Нечаев не спал уже тридцать шесть часов, но усталость куда-то исчезла — ее вытеснила странная, почти болезненная ясность сознания. Он смотрел в иллюминатор на белые домики, кипарисы и море, которое в феврале было серым, холодным, совершенно не южным, и думал о том, что Владимир Ильич Сухарев, бывший начальник, серийный убийца, сейчас, возможно, сидит на веранде, пьет кофе, читает газету и ждет гостей. Или не ждет.
— Надо взять машину, — сказал Алексей, когда они вышли в здание аэропорта. Он сменил черное пальто на обычную куртку-аляску, снял шляпу — теперь он выглядел как обычный мужик из очереди за пивом. Только глаза оставались прежними: напряженными, бегающими, с красными прожилками.
— Ты уверен, что мы не идем в ловушку? — спросил Нечаев, останавливаясь у выхода. Ветер доносил запах моря и жареного мяса — на стоянке работала шаурмичная. Жизнь шла своим чередом, люди улыбались, дети визжали, ничто не напоминало о маяке, вечной мерзлоте и холодильнике с мертвой девушкой. — Твоя мать говорила, что Сухарев — система. Что он связан с людьми, которые помогают ему заметать следы. Что мешает ему поднять все свои связи сейчас?
— Ничего, — Алексей пожал плечами. — Кроме того, что он стар, болен и два года как на пенсии. Его люди разбежались. Его репутация — в прошлом. Единственное, что у него осталось, — это деньги. А деньги не спасают, когда на пороге стоит твоя личная улика.
— И что мы ему скажем? «Здравствуйте, Владимир Ильич, вы арестованы за убийство тринадцати девушек, вот дневник, вот флешка, вот показания свидетеля, который, кстати, только что покончил с собой»?
— Мы ему ничего не скажем. Мы дадим ему шанс признаться. Самому. Без полиции, без камер, без адвокатов. Признаться и умереть спокойно.
Нечаев замер.
— Ты хочешь его убить? Я не убийца.
— А я — да, — спокойно сказал Алексей. — Я убил троих человек, Григорий Борисович. Тех, кто помогал Сухареву прятать тела. Тех, кто изнасиловал и закопал Веру. Тех, кто смотрел на Аню и не отвел глаз. Я их убил не руками — я загнал их в петлю обстоятельств, заставил их самих выбрать смерть. Я — хирург, который вырезает рак. А ты — мой скальпель.
— Я не скальпель, — отрезал Нечаев. — Я бывший следователь. Я не даю показаний под пыткой и не убиваю без суда.
— Суд? — Алексей усмехнулся. — Какой суд, Гриша? Ты работал в системе. Ты знаешь, сколько таких, как Сухарев, отмазывались? Десять лет, двадцать лет — и выходили на свободу, потому что адвокат нашел дыру, потому что улики «уснули», потому что свидетель «забыл». Я не хочу играть по их правилам. Я хочу поставить точку.
— Точку ставит пуля?
— Или нож. Не важно.
Они вышли на парковку. Алексей уверенно направился к прокатной конторе — старенькой «Шкоде Октавии» серого цвета. Документы, залог, ключи. Через десять минут они ехали по Приморскому бульвару, вдоль пустынных пляжей, на которых чайки дрались за брошенную рыбу.
Нечаев листал дневник Веры. Текст был написан от руки, каракулями, иногда карандашом, иногда ручкой — на разных страницах. Дневник начинался с августа 2004 года. Первая запись:
«Меня зовут Вера. Я не хотела сюда приезжать. Мама сказала, что дядя Вова поможет устроиться на работу. Дядя Вова оказался не добрым. В первый же день он запер меня в подвале. Сказал, что так надо. Что я пройду "курс подготовки к взрослой жизни". Что он научит меня быть послушной. У него есть друзья. Они приходят ночью. Много друзей. Я считаю шаги. Вчера их было десять. Сегодня будет пятнадцать?»
Нечаев перевернул страницу.
«Аня звонила. Я слышала ее голос через трубу — дядя Вова проводил сеанс связи раз в неделю. Аня плакала, спрашивала, где я. Я хотела крикнуть, но дядя Вова стоял рядом. Он сказал, что если я скажу хоть слово — он убьет Аню сразу. И покажет мне. Я молчала. Теперь ненавижу себя».
— Она знала, что умирает, — тихо сказал Нечаев. — Она понимала это с первых дней.
— Знала, — подтвердил Алексей, не отрывая глаз от дороги. — Но не теряла надежды. Она писала имена. Перечисляла всех, кого присылал к ней Сухарев. Там больше тридцати фамилий. Чиновники, бизнесмены, полицейские. Вся элита Мурманска.
— И ты их… наказал?
— Я их записал. И жду, когда ты увидишь эти имена. Потому что некоторые из них до сих пор работают в прокуратуре. А один — даже стал заместителем генерального прокурора.
Нечаев перелистнул на последние страницы дневника. Почерк Веры становился все более неровным, строчки прыгали:
«Аня приехала. Я чувствую. Она ищет меня. Она не знает, что я здесь. Я должна подать знак. Но дядя Вова установил камеры повсюду. Если я пошевелюсь — он убьет нас обеих. Что делать? Что делать?»
Ниже — приписка другим почерком, ровным, каллиграфическим:
«Ты ничего не сделала. Ты умерла через три дня. А Аня — через два месяца. Ваша мать смотрела и молчала. Она не лучше дяди Вовы. Она — его любовница, его сообщница, его буфер. Она знала все. И даже не сказала спасибо».
Это писал Алексей. Нечаев узнал почерк — такой же, как на карте из первой главы.
— Ты добавил это после? — спросил он.
— Да. Когда нашел дневник в подвале маяка в 2010 году. Раиса спрятала его туда, когда поняла, что я начал копать. Я прочитал, и во мне что-то сломалось. Я понял, что месть — это не акт справедливости. Месть — это акт восстановления баланса. Я убил невинную девочку? Нет. Я уничтожил палачей. И буду уничтожать, пока баланс не восстановится.
— И сколько тебе еще осталось?
— Сегодня — один. Сухарев. После него — чисто.
Машина свернула на улицу Лермонтова. Дома здесь стояли сталинской постройки, с высокими потолками и лепниной. Сухарев жил на втором этаже одного из таких домов — разумеется, не в хрущевке, а в просторной трехкомнатной квартире с видом на море. Алексей припарковался напротив, заглушил двигатель.
— Сейчас 12:30, — сказал он, взглянув на часы. — Он каждый день в это время пьет обеденный чай с зефиром. Жена уехала к дочери в Краснодар на три дня. Внуки в школе. Он один.
— Откуда ты знаешь расписание?
— Я следил за ним четыре месяца, Гриша. Я знаю, когда он ходит в туалет, какие передачи смотрит, с кем разговаривает по телефону. Я его изучил лучше, чем он сам себя.
Нечаев взял дневник, флешку, часы Ани. Все это вещественные доказательства. Все это — уснувшие улики, которые он собирался разбудить.
— Идем, — сказал он, открывая дверцу.
Они вошли в подъезд. Кодовый замок на двери оказался открыт — кто-то из жильцов забыл захлопнуть. Коридор пах хлоркой и старыми коврами. Лестница была мраморной, но выщербленной, с надписями на стенах: «Сергей + Надя 1999», «Путин — вор», «ЖКХ, верни деньги».
Второй этаж. Квартира 12. Дверь дубовая, с медной ручкой. Нечаев поднял руку, чтобы постучать, но Алексей опередил — нажал на звонок. И тут же отступил на шаг, сунув правую руку в карман. Нечаев понял: там оружие. Не наган, что-то другое.
За дверью послышались шаги. Шаркающие, старческие. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку.
В щели показалось лицо. Старое, обвисшее щеками, с большими мешками под глазами и седыми, жидкими волосами. Владимир Ильич Сухарев. Нечаев узнал его сразу — те же брови домиком, тот же тяжелый подбородок, те же маленькие, свинячьи глазки. Только теперь вместо элегантного прокурорского костюма на нем был застиранный халат, а вместо уверенности — растерянность.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.