Мунбин Мур – Слёзы палача (страница 4)

Ветров почувствовал, как ледяная рука сжала его сердце.

— Лазарев, — повторил он. — Бывший сотрудник колонии строгого режима? Вышка-3?

— Тот самый. — Вера обернулась, и в ее светлых глазах было что-то древнее, усталое, как у человека, который видел апокалипсис и остался жив. — Который надзирал за вашим подопечным в девяностые. Который научил его резать людей без криков. Который, возможно, прямо сейчас смотрит на нас с крыши соседнего дома.

Ветров бросился к окну. За шторой, на карнизе напротив, на уровне четвертого этажа, никого не было. Только мокрый шифер и воробьи.

Он резко обернулся, чтобы сказать Вере, чтобы она немедленно легла на пол, вызвал подкрепление...

Но в квартире было пусто.

Вера исчезла. Бесшумно, словно растворилась в воздухе. Пленка на окне снова была задвинута, дверь в коридор закрыта.

— Вера! — крикнул Ветров, выхватывая пистолет.

Тишина. Только старый холодильник гудел на кухне, да где-то сверху капала вода из прохудившейся трубы.

Он обошел квартиру — маленькую, на сорок квадратов. Заглянул в тесную кухню, в совмещенный санузел, в кладовку. Никого. Окна были заклеены, дверь — единственный выход — оставалась открытой. Но он бы услышал, если бы она выходила. Он стоял в двух метрах.

— Она не выходила, — прошептал он сам себе.

И тут взгляд его упал на пол. Под кроватью, в пыли, лежал маленький листок — вырванный из ежедневника, сложенный вчетверо. Ветров поднял его, развернул.

Каллиграфический почерк. Те же наклонные, округлые буквы, что и на стене тупика.

«Майор, вы пришли к ней. А надо было приходить ко мне. Вера просила прощения. Вера ушла добровольно. Мы с вами еще встретимся. Когда вы будете готовы умереть. Подписи не будет. Вы знаете, кто я.»

Внизу, под сложением, был еще один символ. Крошечный, едва различимый.

Богомол.

Ветров выбежал в коридор, спустился по лестнице, выскочил на улицу. Люди шли по своим делам, машины ехали, дворник мела тротуар. Ни Веры, ни фигуры в черном, ни чего-то подозрительного.

Он достал телефон, набрал Горелова.

— Леша, объявляй план «Перехват». Вера Казанцева похищена. Или ушла сама. Но я нашел записку. Это он. Калибр-сын.

— Кто? — не понял Горелов.

— Настоящий убийца, — сказал Ветров, глядя на серое небо, из которого начинал накрапывать мелкий, злой дождь. — Тот, кто заставил плакать палача. И тот, чьи слезы мы еще не видели. Дай мне все на Кирилла Лазарева. И дай мне ордер на обыск морга, где лежал труп его отца.

— Костя, труп кремировали.

— Значит, кремировали не того, — ответил Ветров и сбросил вызов.

Вдалеке, за домами, ударил колокол. Обычный вторник, девять сорок пять утра. Город жил своей жизнью. Никто не знал, что где-то рядом, среди этих серых стен и мокрых крыш, бродил человек, который умел заставлять убийц плакать.

И что следующим будет плакать сам Ветров.

...потому что когда палач теряет свою жертву, он начинает искать замену. И иногда находит ее в зеркале.

Глава 3. Ремесленник

Майор Ветров не спал сорок два часа.

Он сидел в кабинете на Лиговском, перед ним на столе лежали три вещи: старая папка с надписью «Калибр. Том 9. Вещдоки», распечатка телефонных звонков Веры Казанцевой за последние три месяца и пустая чашка из-под кофе, которую он сжал так, что пластиковая крышка треснула. Солнце за окном поднялось уже высоко, но Ветров не видел его — жалюзи были опущены, комната тонула в желтоватом полумраке дежурных ламп.

Горелов зашел без стука, бросил на стол тонкую пластиковую папку.

— Лазарев. Кирилл Алексеевич. Семьдесят один год. — Горелов сел напротив, потер покрасневшие глаза. — Ты выглядишь как труп, Костя.

— Я и есть труп, — ответил Ветров, открывая папку. — Говори.

— Служил в системе исполнения наказаний с 1989 по 2001 год. Начинал младшим инспектором в колонии строгого режима «Белый лебедь», потом перевелся в Вышку-3. В 1995-м получил звание майора внутренней службы. Специализировался на психически неустойчивых заключенных. В 2001-м уволился по состоянию здоровья. После увольнения исчез из поля зрения. В 2015 году был задержан по подозрению в организации побега особо опасного рецидивиста, но дело развалилось из-за отсутствия доказательств. Адвокат — тот же самый, что защищал впоследствии Калибра-старшего. Совпадение?

— Совпадений не бывает, — сказал Ветров. — Что за состояние здоровья?

— По документам — онкология. Рак поджелудочной железы. Был поставлен на учет, наблюдался, проходил химиотерапию. В 2018 году якобы умер. Свидетельство о смерти имеется. Но похоронная служба, которая занималась организацией, обанкротилась, документы утеряны. Могила существует, но эксгумация... — Горелов развел руками. — Эксгумировать прах семидесятилетнего старика, который умер шесть лет назад, когда у нас нет прямых доказательств его причастности к убийствам? Судья пошлет нас в пеший эротический тур.

— Значит, он мог инсценировать смерть, — Ветров листал папку. — Так же, как Андрей Казанцев. Учитель и ученик. Старый волк и молодой волчонок. В какой колонии сидел Калибр-старший?

— Осужден в 1999-м по статье 105, две штуки. Сидел в Вышке-3. — Горелов помолчал. — Да, Костя. Те самые годы, когда Лазарев там работал. Они пересекались.

— Не просто пересекались. — Ветров ткнул пальцем в лист с показаниями осужденных. — Читай. Свидетели говорят, что Лазарев относился к нему... как к сыну. Приносил передачи, разрешал свидания сверх нормы, выбил перевод на облегченные условия. А потом, когда того выпустили, они продолжили общаться. Лазарев фигурирует в оперативных разработках как «крёстный» целой сети. Он учил не просто убивать. Он учил убивать красиво. Ритуально. — Ветров откинулся на спинку стула. — И Калибр-старший стал его лучшим учеником. А потом, когда ученик завел семью, родился сын. И дедушка Лазарев, видимо, решил, что талант нужно передавать по наследству.

— Фантастика, — буркнул Горелов. — Звучит как сценарий для дешевого триллера.

— Реальность всегда хуже дешевых триллеров, Леша. — Ветров закрыл папку. — У нас есть координаты, где Лазарев жил до своей «смерти»?

— Квартира в Мурино. Но там уже три года никто не живет. Соседи говорят, что туда приходит раз в месяц какая-то женщина — забирает почту, проветривает. Хозяйка, по документам — дальняя родственница, пенсионерка, проживает в Пскове.

— Ее надо допросить.

— Ей восемьдесят лет, Костя. И у нее деменция. Она не помнит, как ее зовут.

Ветров встал, прошелся по кабинету. Голова гудела, в глазах двоилось, но где-то в глубине сознания загоралась красная лампочка — интуиция, которая не раз спасала ему жизнь.

— Звони в Мурино, — сказал он. — Пусть участковый проверит квартиру. Формальный осмотр. Если Лазарев жив и прячется, должны быть следы. Бытовая техника, продукты, постельное белье. Старики не могут жить без отопления и горячей воды.

— А если он не один? — спросил Горелов.

— Тогда тем более. — Ветров взял куртку. — Я еду в управление. Смотреть видео с камер на Кронверкском. Вера не могла исчезнуть в воздухе. Либо в доме есть черный ход, либо она вышла через соседнюю квартиру, либо...

— Либо?

— Либо она вообще не выходила. — Ветров посмотрел на Горелова тяжелым, свинцовым взглядом. — Ты видел ее квартиру. Размер. Под кроватью пыльно, но сама комната стерильная. Как операционная. Такие люди не уходят добровольно с человеком, которого видят впервые. Значит, она знала того, кто ее забрал. Доверяла ему. Боялась его. Или любила.

— Брата? — тихо спросил Горелов.

— Или отца. — Ветров уже был в дверях. — Еще вариант: Лазарев мог не умереть. И Вера Казанцева — не просто свидетель. Она могла быть его связной все эти годы. А теперь, когда мы начали копать, они решили ее убрать.

— Но зачем им было звонить тебе и приглашать на место преступления?

— Чтобы мы бегали по ложному следу, — ответил Ветров. — Пока они делают то, что задумали.

Управление встретило его запахом перегоревшего кофе и машинного масла. Ветров поднялся на третий этаж, в отдел видеонаблюдения, где за пультом сидел лейтенант Сомов — толстый, вечно хмурый парень с прыщавым лицом и нечеловеческой способностью находить иголку в стоге видеопотока.

— Константин Романович, — Сомов кивнул, не оборачиваясь. — Я уже смотрю. Три камеры на Кронверкском, 15. Одна в подъезде, одна на улице перед входом, одна на заднем дворе.

— Вера выходила?

— Сейчас скажу. — Сомов промотал запись на компьютере. — Вы зашли в подъезд в 9:12. Вышли из подъезда в 9:38. За эти двадцать шесть минут из дома никто не выходил. Вообще никто. Ни Вера, ни посторонние. Камера на заднем дворе показывает глухую стену с мусорными баками. Единственный выход на улицу — через парадную.

— А вход в подвал?

— Завален хламом, — ответил Сомов. — Жильцы говорят, туда лет пять никто не спускался. Дверь заперта на ржавый замок, который не открывали со времен СССР.

Ветров замер. В голове что-то щелкнуло.

— Покажи запись в подъезде за час до моего прихода. С восьми утра.

Сомов промотал. На экране — грязная лестничная клетка, вечно спешащие жильцы, дети, старухи с авоськами.

— Стоп, — сказал Ветров. — Назад.

Сомов отмотал на несколько секунд. В 8:47 по лестнице поднялся мужчина. Высокий, в черной куртке с поднятым воротником и кепке, надвинутой на глаза. Он нес большую сумку — явно тяжелую, потому что шел медленно, переваливаясь. Лица не видно — камера снимала сверху, и козырек кепки закрывал все, кроме подбородка.