Мунбин Мур – Слёзы палача (страница 6)

— А если они вместе? — спросил Горелов.

— Тогда мы охотимся на двух зайцев. — Ветров достал сигарету, прикурил. — И если мы убьем одного, второй обезумеет от горя. И тогда слез будет больше, чем крови.

Он затянулся. Дым смешался с дождем.

В кармане снова завибрировал телефон. СМС с неизвестного номера. Без текста. Только ссылка.

Ветров открыл. Там был черный экран и белый таймер, отсчитывающий часы, минуты, секунды.

19:00:00 — 18:59:59 — 18:59:58...

До казни оставалось двадцать один час сорок две минуты.

— Илья, — тихо позвал Ветров, не оборачиваясь. Молодой опер, высокий, светловолосый, с добрым лицом, стоял в двух шагах.

— Я здесь, Константин Романович.

— Что ты сделал в Ростове-на-Дону восемь лет назад? — Ветров повернулся и посмотрел парню прямо в глаза. — Только честно.

Матвеев побледнел. Его губы задрожали. Он сделал шаг назад, словно его ударили.

— Константин Романович, я... — начал он и осекся. Потом его лицо исказилось, и по щеке, медленно, неохотно, скатилась слеза.

Он заплакал.

Так же, как плакал убитый на Ленинской ветке. Не от страха. От стыда.

И Ветров понял: Лазарев не врал. Илья Матвеев, его крестник, его ученик, его друг — был в списке не случайно. И если через три дня Ветров не найдет способ его защитить, он потеряет не просто подчиненного.

Он потеряет человека, за которого однажды уже поручился головой.

— Говори, — сказал Ветров, чувствуя, как внутри закипает холодная, мертвая ярость. — Говори всё. Пока не поздно.

Маленькая девочка. Ростов-на-Дону. Восемь лет назад.

Матвеев молчал. И плакал. А дождь все лил и лил, смывая следы, которые уже никто не мог уничтожить.

...потому что первый шаг к спасению — признать, что ты не жертва. А второй — понять, что твой палач может оказаться более честным, чем ты сам.

Глава 4. Исповедь грешника

Они сидели в машине — Ветров за рулем, Матвеев на пассажирском сиденье. Дворники с ритмичным скрипом ползали по лобовому стеклу, разгоняя мокрый снег. Двигатель работал на холостых, из печки тянуло теплом и горелой пылью.

Матвеев молчал уже семь минут.

Он сжал руки в замок между коленями, смотрел в одну точку — на потрескавшийся пластик торпеды. Слезы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. Лицо его было серым, как тротуарная слякоть.

— Я не буду тебя давить, — сказал Ветров, доставая сигарету, но не закуривая. — Илья, мы работаем вместе три года. Я крестил твоего сына. Я считал тебя... — он запнулся, подбирая слово. — Честным. Ты можешь мне сказать, что произошло в Ростове. Или не можешь. Тогда я сдам тебя Горелову, и он сам будет вытаскивать из тебя клещами.

— Не надо клещей, — голос Матвеева был чужим, тонким, как у подростка. — Константин Романович... я не хотел. Это был несчастный случай.

— Несчастные случаи не приводят к тому, что человека вносят в список на убийство, — жестко сказал Ветров. — Говори.

Матвеев закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была пустота — та самая, которую Ветров видел у ветеранов Чечни и у матерей, потерявших детей.

— Восемь лет назад я служил в Ростове-на-Дону, в отделе по борьбе с организованной преступностью. Был молодой, зеленый. — Он усмехнулся горько. — Думал, что ловлю бандитов. А попал в бригаду к одному... майору. Его звали Баринов. Он крышевал подпольное казино, но официально считался героем. Мы брали «языков», выбивали показания. Я был неопытный, мне поручали второстепенное — следить, чтобы никто не сбежал, держать дверь.

— И однажды, — Ветров понял, к чему клонит, но позволил Матвееву договорить.

— Однажды привезли девчонку. Пятнадцать лет. Свидетельница по делу о педофилах. Она видела лица, знала имена. Баринов решил, что проще убедить её молчать, но не словами. Её... допрашивали. Несколько часов. Я сидел в коридоре и слушал, как она кричит. А потом перестала кричать. — Матвеев заговорил быстрее, глотая слова, будто боялся, что если остановится, то уже не продолжит. — Я зашел в комнату. Она была... она была жива. Но не двигалась. Смотрела в потолок. Баринов сказал: «Она ничего не помнит. Отвези её к реке и оставь там. Сама уйдет».

— Ты отвез?

— Отвез. — Матвеев выдохнул с таким звуком, будто из него вырвали ребро. — Бросил на берегу. В одних трусах, в декабре. Думал, она доберется до города. Думал, я не палач, я просто исполнитель. На следующий день её нашли рыбаки. Она замерзла насмерть. Судмедэксперт сказал — переохлаждение, признаков насилия не обнаружено. Дело закрыли. Баринов получил награду. А меня перевели в Питер, подальше от греха.

Ветров молчал. Внутри него нарастала тошнота — такая же, как в первой главе, когда он увидел надпись на стене. Но сейчас причина была иной.

— Ты знал, что она умрет? — спросил он.

— Знал. — Илья не отводил взгляда. — Знал, но убедил себя, что если я её не отвезу, сделает кто-то другой. Или убьют меня самого. Я был трусом, Константин Романович. Я трус и теперь. Поэтому когда вы меня спросили про Ростов — я заплакал. Потому что я помню её лицо. Каждую ночь. И её мать потом пришла в участок спрашивать, где её дочь. А я сидел за стеклом и делал вид, что заполняю бумаги.

— Как её звали?

— Алина. Алина Соболева. — Матвеев произнес это имя и замер, словно оно обжигало язык.

Ветров резко повернулся к нему всем корпусом.

— Повтори фамилию.

— Соболева. — Илья побледнел еще сильнее, осознавая. — Алина Соболева. Мать — Мария Львовна Соболева. Заместитель главного врача больницы №2.

Тишина в машине стала абсолютной. Даже дворники замерли на мгновение, будто природа тоже ждала.

— Мария Соболева — мать той девочки, которую ты убил, — медленно произнес Ветров. — И сейчас её похитил Андрей Казанцев — палач, который мстит тем, кто предал или продал близких. Лазарев сказал: первая жертва — женщина, которая «предала или продала того, кто её любил». Это не про Марию. Это про тебя.

— Что? — Илья не понял.

— Лазарев дал нам три имени. Мария Соболева, Виктор Шахов и ты. — Ветров вцепился пальцами в руль так, что побелели костяшки. — Но Мария Соболева — не жертва. Она — мать жертвы. А настоящая жертва — ты, Илья. Андрей похитил Марию, чтобы заставить тебя смотреть, как она умирает. Как восемь лет назад умирала её дочь. Он не убийца. Он — зеркало. Он заставляет грешников видеть себя.

Матвеев задышал часто, поверхностно, хватаясь за дверную ручку, словно его тошнило.

— Значит, слезы на Ленинской ветке... тот убитый мужчина... кем он был?

— Этого мы еще не знаем, — ответил Ветров. — Но почти уверен, что он тоже был палачом в прошлом. Или тем, кто предал. Андрей дал ему шанс раскаяться. Тот не раскаялся. И Андрей заплакал, потому что вынужден был его убить.

— А я раскаиваюсь, — прошептал Илья. — Боже, как я раскаиваюсь. Я каждый день...

— Раскаяние без действий ничего не стоит, — оборвал его Ветров. — Ты можешь плакать сколько угодно. Но чтобы спасти Марию Соболеву, мы должны её найти. И тогда ты сможешь попросить у неё прощения. Если она захочет тебя слушать.

Он завел двигатель, резко сдал назад, развернулся и направил машину в сторону центра.

— Куда мы? — спросил Матвеев.

— В больницу №2, — сказал Ветров. — Там работала Мария Соболева. Возможно, остались записи, коллеги, пациенты. Лазарев неслучайно выбрал её. В этой истории есть детали, которых мы не знаем. Кто был отцом Алины? Почему девочка вообще оказалась втянута в дело о педофилах? Почему Баринов так рьяно заметал следы? И главное — откуда Андрей Казанцев узнал о том, что случилось в Ростове восемь лет назад?

— Он же ученик Лазарева, — пожал плечами Матвеев. — У них везде информаторы.

— Информаторы — в уголовной среде, — возразил Ветров. — А дело Алины Соболевой было засекречено. Я сам про него ничего не знал. Это не мусорная информация. Это кто-то изнутри. Может быть, сам Баринов. Может быть, кто-то из тех, кто был в той комнате. — Он бросил быстрый взгляд на Матвеева. — Кто еще был в курсе?

— Никто. — Илья сморгнул. — Баринов, я и еще один опер — Семен Дубинин. Он сейчас в отставке, живет под Питером. Я могу дать адрес.

— Дашь. Потом. — Ветров затормозил у здания больницы №2 — серой, типовой девятиэтажки с вывеской «Городская клиническая» и круглосуточным приемным покоем. — А сейчас иди за мной и молчи. Ты — мой помощник. Ни слова о прошлом.

Они вышли под дождь. Ветров поднял воротник, достал удостоверение и направился к служебному входу, где уже дежурил наряд полиции.

Дежурный, молодой лейтенант с испуганными глазами, доложил: кабинет Соболевой опечатан, вещи изъяты, коллеги допрошены. Сама Мария Львовна — сорок пять лет, вдова, дочь Алина погибла восемь лет назад, муж умер через год после этого. Живет одна. По характеру — замкнутая, фанатично преданная работе, но в последнее время нервная.

— Что значит «нервная»? — спросил Ветров.

— Завотделением сказала, что Мария Львовна месяца три назад начала получать странные письма. По электронной почте. Почерк анонимный. Содержание — угрозы? — Лейтенант замялся. — Не совсем. Больше похоже на... напоминания. О её дочери. О том, что правда восторжествует.

— Она показывала эти письма кому-то?

— Никому. Только мы нашли распечатки в её рабочем столе. — Лейтенант протянул пластиковый пакет с листами. — Вот, изъяли.

Ветров взял пакет, подошел к окну приемного покоя, где горел неоновый свет. Первое письмо, датированное тремя месяцами назад.