Мунбин Мур – Слёзы палача (страница 3)

— Вы один? — спросила она, не приглашая войти.

— Да. — Ветров показал удостоверение. — Можете проверить. Или обыскать меня на предмет оружия. У меня только табельный пистолет, и он в кобуре.

— Не надо. — Она отступила на шаг. — Заходите. Но руки держите там, где я вижу.

Он вошел.

Квартира оказалась маленькой, но невероятно чистой. Обстановка напоминала монашескую келью: железная кровать, покрытая серым одеялом, деревянный стол, на котором стоял ноутбук и несколько книг, пустые стены. Никаких фотографий, никаких безделушек. Окно заклеено плотной черной пленкой — свет просачивался только по краям.

— Почти год вы живете в этой дыре, — сказал Ветров, садясь на предложенный табурет. — Не выходите на улицу, не общаетесь с людьми. Боитесь?

— Я не боюсь. — Вера села напротив, на край кровати, так, чтобы между ними оставался стол. — Я жду.

— Кого?

— Его. — Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о погоде. — Палача. Того, кого вы называете Калибром. Он должен прийти ко мне. Это было обещано.

Ветров вытащил диктофон, включил, положил на стол.

— Вы не против?

— Плевать. — Она сложила руки на коленях. — Записывайте. Я хочу, чтобы это было официально. Андрей мой брат. Ему было двадцать семь, когда он исчез. Он работал в похоронном бюро — да, смешно, да, иронично. У него был пунктуальный ум, он любил порядок и ненавидел боль. Не чужую — свою. Он панически боялся боли. Поэтому, когда я увидела фото его предполагаемого трупа, которое вы нашли в лесополосе под Выборгом, я сразу поняла: это не он.

— У трупа было сломано шесть ребер, выбиты зубы и вырезан язык, — тихо сказал Ветров. — Таков был почерк Калибра. Он любил мучить жертв до того, как убить.

— Вот именно. — Вера подалась вперед, и впервые в ее глазах что-то дрогнуло. — Андрей не выдержал бы даже первых пяти минут такой пытки. Он бы рассказал все, отдал всех, кого знал. А потом бы умер от сердечного приступа, задолго до того, как Калибр закончил бы с ним. Но вскрытие показало, что сердце было здоровым. Что смерть наступила от потери крови, а не от болевого шока. Вы понимаете? Его пытали, но он не испугался. Этого не могло быть.

— Могло, если он был под наркозом.

— В токсикологии не нашли ничего. Чистый. — Вера усмехнулась, и улыбка ее была страшной — невеселой, оскаленной. — Дело в том, Константин Романович, что Андрей был моим братом-близнецом. Не однояйцевым, но достаточно похожим, чтобы нас путали. Он жил моей болью, а я — его страхами. Это называется близнецовая эмпатия. Я знаю, когда он страдает. Я чувствую его боль за тысячи километров. И в тот день, когда, по вашим данным, его пытали и убили, я... я ничего не почувствовала. Вообще ничего. Сначала я обрадовалась — думала, он сбежал. Потом пришли вы и сказали, что он мертв. И тогда я поняла: либо я сошла с ума, либо вы ошиблись.

— Вера, опознание проводила ваша мать.

— Мать была в горе, — отрезала Вера. — Ей показали лицо, разбитое в кровавое месиво, и сказали, что это ее сын. Она подписала все бумаги за пять минут. А я сидела в запертой комнате, потому что вы, следователи, решили, что я слишком эмоциональна, чтобы присутствовать на опознании.

Ветров помолчал. Он помнил это дело. Помнил истерику матери, помнил, как Вера рвалась в морг, помнил, как он сам, молодой тогда еще майор, принял решение не пускать ее — чтобы не травмировать. Возможно, это было его первой, фатальной ошибкой.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, брат жив. Тогда кто тот, кого мы похоронили?

— Один из его убийц, — ответила Вера. — Или один из друзей Калибра. Или просто несчастный бродяга, которому сделали пластическую операцию. Я не знаю. Но я знаю другое: мой брат не был жертвой. Андрей был... соучастником. — Она выдохнула это слово, как выплевывают косточку от вишни. — Он сам мне позвонил через год после своего исчезновения. Скрытый номер. Сказал: «Вера, не ищи меня. Я в безопасности. Я делаю то, что должен. И однажды ты всё поймешь». А потом сбросил трубку. Голос был его. Интонации, паузы, то, как он произносит букву "р" — чуть картавя. Это он.

— И вы не сообщили в полицию?

— А смысл? — Она вдруг встала, подошла к окну, коснулась пальцами черной пленки. — Вы бы начали проверку, нашли бы, что он звонил с территории области, объявили бы в розыск. И он бы исчез навсегда. А я хочу его найти. Сама. Поэтому я уволилась с работы, продала квартиру в Москве, переехала сюда и стала ждать. Потому что он сказал: «Однажды ты всё поймешь». И этой ночью, когда вы нашли тело на Ленинской ветке, я поняла.

— Что именно?

— Что Андрей — теперь палач. — Вера обернулась. Лицо ее было сухим, спокойным, но по щеке, от скулы к подбородку, медленно текла единственная слеза. — Калибра убили вы. Но дело, идея — осталась. И мой брат подобрал эстафетную палочку. Он убивает не ради удовольствия. Он убивает, чтобы кого-то спасти. Или что-то доказать. Я не знаю. Но он плачет, Константин Романович. Он плачет после каждой казни. Об этом говорят все его жертвы, те, кому посчастливилось выжить в начале его пути.

— Что? — Ветров резко выпрямился. — Какие выжившие?

Вера достала из кармана джинсов телефон, нашла заметки, протянула ему. На экране был список из пяти имен. Напротив каждого — дата и краткое описание.

— Это люди, которые обращались в анонимные группы поддержки жертв насилия за последние полтора года. Их объединяет одно: на них напал человек в маске, оглушил, связал, угрожал смертью, но в последний момент... отпустил. И при этом плакал. Говорил, что вынужден, что не хочет, что это их последний шанс. Они не обращались в полицию, потому что боялись, что им не поверят. Я нашла их через форумы. Трое подтвердили, что нападавший был мужчиной от тридцати до сорока, высоким, с хриплым голосом. Андрею сейчас тридцать два.

Ветров пролистал заметки. Имена, контакты, показания. Все выглядело чудовищно правдоподобно.

— Почему вы мне это отдаете? — спросил он, возвращая телефон.

— Потому что сегодня ночью он убил по-настоящему. Впервые за два года. И я знаю, что это значит: он перешел черту. Он больше не будет играть в доброго палача. Он станет тем, кого вы боялись все эти годы. — Вера вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Он убьет еще много людей. И я хочу это остановить. Но для этого мне нужно, чтобы вы поверили мне. И чтобы вы помогли мне поговорить с ним.

— Вы хотите, чтобы я использовал вас как приманку?

— Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, — она приблизилась к нему вплотную; запах от нее шел нейтральный — чистое тело, дешевое мыло. — Вы думаете, что охотитесь за маньяком. А на самом деле он охотится за вами. Та надпись на стене — «Я плачу о тебе» — она не к жертве. Она к вам, Ветров. Калибр плачет о вас. Потому что вы его единственный друг, который остался.

— С чего вы взяли?

— Он сам сказал. — Ее голос упал до шепота. — В моем последнем разговоре с ним. За день до того, как вы убили человека в его квартире. Андрей сказал: «Передай майору Ветрову, что когда все закончится, я заплачу только на его похоронах».

Ветров отшатнулся, будто его ударили.

— Зачем вы мне это говорите сейчас? — прохрипел он.

— Потому что сегодня утром, за час до того, как вы мне позвонили, мне пришло сообщение. — Она протянула телефон. На экране было черное поле с белыми буквами. Без номера, без времени отправки, без возможности ответить.

«Вера, я приду за тобой через семь дней. Ты, я и майор. Втроем — как в старые времена. Пусть он берет свой пистолет. В этот раз я не буду плакать.»

Ветров перечитал сообщение три раза. Потом достал свой телефон, сфотографировал экран.

— Вы останетесь здесь, — сказал он. — Я дам вам людей для охраны.

— Не надо. — Вера убрала телефон. — Если рядом будут ваши люди, он не придет. А он должен прийти. Это единственный способ его остановить — поймать, когда он будет рядом со мной.

— Или когда он будет рядом с вашим трупом, — жестко ответил Ветров.

— Возможно. — Она пожала плечами с ледяным спокойствием. — Но выбора у нас нет, майор. Ваш Калибр мертв. Теперь есть другой. И единственная ниточка, которая ведет к нему — я. Потому что я его сестра. Или была ею. А сейчас я его самая страшная тайна.

Ветров встал. Взял диктофон, выключил.

— Я буду здесь завтра в это же время. Если за это время с вами что-то случится, я найду вашего брата и застрелю его без суда. Независимо от того, плачет он или нет.

— Справедливо, — кивнула Вера.

Он уже взялся за дверную ручку, когда она окликнула его:

— Константин Романович.

— Что?

— Вы знаете, сколько людей убил тот, кого вы застрелили два года назад?

— Двадцать три.

— А сколько людей убил настоящий Калибр — тот, кто научил его всему и кого вы даже не искали?

Ветров медленно обернулся.

— Откуда вы знаете про настоящего?

— Потому что мой брат был не учеником, — сказала Вера. — Он был сыном. Тот, кого вы убили, был его отцом. И теперь Андрей мстит всем, кто причастен к той облаве. Включая вас. Включая меня. Включая всех, кто не пришел на помощь, когда отец еще был жив и просил о пощаде.

Она подошла к окну, раздвинула черную пленку. За грязным стеклом медленно, как выздоравливающий после инсульта, полз серый питерский день.

— Вас не предупредили, когда брали это дело? — спросила она, не оборачиваясь. — У Калибра был наставник. Учитель, который сбежал за границу за год до вашего штурма. Его настоящее имя — Кирилл Алексеевич Лазарев. В уголовном мире его звали «Ремесленник». Он жив, здоров и, по слухам, уже вернулся в Россию. И он не плачет никогда. Потому что он научил плакать других.