Мунбин Мур – Слёзы палача (страница 2)

— Почему он плачет? — выпалил Ветров, чувствуя, что время уходит, что сейчас она бросит трубку.

— Потому что он наконец нашел того, кто его достоин, — прошептала Вера. — И боится, что проиграет.

Связь оборвалась.

Ветров набрал номер дежурного:

— Время разговора — пятьдесят две секунды. Определить координаты базовой станции и все сектора, куда мог уйти сигнал. Срочно. — Он убрал телефон и посмотрел на тело, которое уже накрыли черным полиэтиленом. — Следующая глава, сука...

Он огляделся. Сырая, черная ночь давила на плечи. Где-то далеко, за ржавыми ангарами, завыла собака — не так, как воют от голода, а так, как воют на похоронах.

Ветров знал, что это только начало. И то, что произойдет дальше, заставит его — циничного, пьющего, давно разучившегося чувствовать майора уголовного розыска — вспомнить все, что он пытался забыть.

Он подошел к краю платформы и достал наконец сигарету. Прикурил с третьей попытки. Вдохнул дым до боли в легких, задержал, выпустил. Дым смешался с паром его дыхания.

— Калибр, — прошептал он в пустоту. — Если ты жив, если ты это слышишь... клянусь, я прослежу, чтобы на этот раз ты плакал не только чужими слезами.

Но в глубине души, где-то там, куда он не пускал даже самого себя, Ветров вдруг понял одну страшную вещь: эта ночь была не про охоту на монстра. Эта ночь была про то, как монстр позвал охотника на свидание. И они оба знали — живым уйдет только один.

Или не уйдет никто.

...потому что когда палач плачет, Бог перестает слушать.

Надпись на стене тупика уже начала замерзать. Эксперты изъяли образцы. Но Ветров знал: состав крови — обычная четвертая группа. Положительный резус. Никаких примесей, никаких ядов. Ничего, кроме одной странности, которую он заметил только когда полоска уличного света упала под правильным углом.

На кирпиче, рядом со словами «Я ПЛАЧУ О ТЕБЕ», был едва заметный, почти неразличимый оттиск.

Отпечаток большого пальца.

Но не человеческий. Точно такой же, как на брелке два года назад. Как на татуировке богомола.

Отпечаток, оставленный человеком, у которого нет дактилоскопической карты. Потому что в базе МВД он числится как «убит при задержании».

И это была только первая капля.

Глава 2. Женщина, которая ждала

Веру Казанцеву он нашел за три часа.

Не потому, что был гением. Просто она не пряталась. Это Ветров понял, когда дежурный по управлению перезвонил через сорок минут после разговора и сказал, что сигнал шел с базовой станции в центре города, из района улицы Рубинштейна — места, где барная жизнь кипела даже в три часа ночи. Такие звонки не пеленгуют точно, если только на звонящем не надеты наручники из федерального розыска. Вера дала им услышать себя ровно настолько, чтобы Ветров понял: она хочет, чтобы он пришел.

Он пришел.

Утро вторника встретило его в прокуренном кабинете на Лиговском проспекте. Старые обои цвета утренней тошноты, рентгеновский аппарат для просмотра снимков, который никто не включал уже три года, и лицо следователя СК Алексея Горелова, похожее на выстиранную простыню.

— Константин, ты головой не ушибся? — Горелов сидел, откинувшись на стуле, и крутил в пальцах ту самую пластиковую фигурку рыцаря, которую Ветров привез с Ленинской ветки. — Ты хочешь заново открыть дело Калибра? Трупа которого нет в морге, потому что его кремировали по требованию родственников? Ты хочешь эксгумировать прах?

— Я хочу, чтобы ты посмотрел на отпечаток, — сказал Ветров. Он положил на стол Горелова черно-белый снимок крупным планом — тот самый оттиск большого пальца на кирпиче. — Экспертиза Федора: папиллярный узор не совпадает ни с одним живым человеком в базе. Но он совпадает с узором, который два года назад был изъят с бутылки водки в квартире Калибра. Той самой бутылки, с которой пил сам Калибр за час до нашего штурма.

— Бутылка была уничтожена при пожаре, — напомнил Горелов. — Ты же помнишь, что там случилось после перестрелки? Короткое замыкание, старая проводка. Полквартиры выгорело.

— Угу, — кивнул Ветров. — Неудобно. Очень неудобно. Сгорели почти все вещдоки. Кроме одного. — Он вытащил из кармана прозрачный пакет и положил на стол. — Это изъяли из задней комнаты, где огня не было. Металлическая ложка. Калибр ел ей китайскую лапшу быстрого приготовления за день до смерти. На ложке — три отпечатка. Два — его. Третий — неизвестный. С дактилоскопической картой этого «неизвестного» мы сверяли кирпичный оттиск. Совпадение на четырнадцать точек.

Горелов медленно опустил рыцаря. Его лицо сделалось не просто бледным, а каким-то прозрачным, как церковный воск.

— Ты хочешь сказать, что Калибр был не один? — спросил он.

— Я хочу сказать, что когда мы ворвались в ту квартиру, там было двое. Одного мы убили. А второй, пока мы возились с трупом и вызванной прессой, спокойно вышел через черный ход. И живет среди нас уже два года. — Ветров потер переносицу. — А сегодня он убил сорокалетнего мужчину на Ленинской ветке. Жестоко, ритуально, театрально. И кто-то очень хочет, чтобы мы об этом узнали.

— Вера Казанцева.

— Да. Женщина, чей брат был первой жертвой Калибра. Точнее, первой жертвой, о которой мы узнали. Вера Казанцева звонит мне в два ночи, сообщает о трупе, оставляет на месте преступления брелок ее брата, который пропал из камеры хранения два года назад, и говорит загадками. У тебя есть официальный запрос на прослушку ее телефонных разговоров и изъятие биоматериала?

— Будет через час, — Горелов встал, подошел к окну. За стеклом медленно, по-питерски нехотя, начинался рассвет, похожий на синяк. — Но есть проблема, Костя. Вера Казанцева вчера, за четыре часа до убийства, написала заявление в полицию. Лично пришла в отдел на Петроградской стороне.

Ветров замер.

— Что за заявление?

— О том, что ее брат Андрей жив. Что он не был убит Калибром, а инсценировал свою смерть. И что она готова дать показания, если ей гарантируют защиту. — Горелов повернулся. — Заявление зарегистрировали, но отправили в архив как бред сумасшедшей. До сегодняшней ночи.

— Адрес.

— Снимает квартиру на Кронверкском, 15. Причем платит наличными уже полтора года. Работает — нигде. Живет — на сбережения. Соседи говорят, что она ни с кем не общается, дверь не открывает, продукты заказывает через интернет.

— Этого не может быть, — медленно сказал Ветров. — Если она снимает квартиру полтора года, значит, она была в городе, когда Калибр — тот, кого мы считали Калибром — еще был жив. Она могла быть его сообщницей.

— Или его следующей жертвой, — возразил Горелов. — Которую он почему-то пощадил.

В кабинете повисла густая, липкая тишина. Старый радиатор зашипел, пуская пар. Где-то этажом выше заиграла бодрая, неуместная музыка из динамика — кто-то отмечал день рождения.

— Я поеду к ней, — сказал Ветров, застегивая кожаную куртку. — Один.

— Возьми группу захвата, — посоветовал Горелов. — Она либо психопатка, либо свидетель, который слишком много знает. В любом случае, это опасно.

— Если она свидетель, группа захвата ее испугает. Если психопатка — я справлюсь. — Ветров уже был в дверях, но остановился. — Леша, сделай мне еще одну вещь. Подними материалы по Андрею Казанцеву. Все, что есть. Фото, видео, показания друзей, его соцсети, его болезни, его привычки. И найди, где он работал в последние полгода перед исчезновением.

— Думаешь, он жив?

— Думаю, что если он жив, то брелок на Ленинской ветке — не просто улика. Это приглашение. Кого-то просят прийти на свидание, а кого-то — на казнь.

Кронверкский проспект в девять утра был серым, мокрым и злым. Машины ползли в пробке, люди с каменными лицами спешили в метро, и никто не смотрел на облупившиеся фасады старых домов с лепниной в виде горгон и грифонов. Дом 15 выглядел как больной туберкулезом аристократ: когда-то красивый, дорогой, а теперь — с плешью штукатурки и грязными подъездами.

Ветров поднялся на четвертый этаж. Дверь квартиры 47 была обита старой дерматиновой обивкой с торчащими гвоздями, из которой торчал войлок, похожий на свалявшуюся шерсть. Ни домофона, ни звонка — только скоба от молотка и глухая металлическая пластина вместо глазка.

Он постучал костяшками. Раз. Два. Три.

— Вера, — сказал он негромко. — Майор Ветров. Вы звонили мне сегодня ночью.

Тишина была такой плотной, что можно было резать ножом. Но Ветров чувствовал — за дверью кто-то есть. Тот особенный, почти звериный холод, который исходит от человека, замершего в неподвижности.

— У меня есть постановление на осмотр, — добавил он. — Можете не открывать, я вызову взломщиков. Но лучше давайте поговорим, как взрослые люди.

Щелкнул замок. Таких замков Ветров не видел со времен службы в старом фонде — массивный, с резной ручкой, явно довоенный. Дверь открылась внутрь, и на пороге возникла она.

Вера Казанцева была не такой, как он представлял. Голос в трубке был низким, почти мужским, властным. Телефонные разговоры с убийцами и свидетелями научили Ветрова одному: голос никогда не соответствует внешности. Но здесь совпадение оказалось пугающе точным.

Она была выше его на полголовы. Широкие плечи, длинные черные волосы, стянутые в тугой пучок на затылке, и глаза — странные, почти бесцветные, серо-зеленые, как невская вода в ноябре. На ней был простой свитер крупной вязки и джинсы. Никакой косметики. Лицо — красивое той холодной, скандинавской красотой, которая заставляет мужчин чувствовать себя грязными и неуместными.