Мунбин Мур – Шёпот в толпе (страница 4)

И самое главное — то, что жгло изнутри: я не знал, кому верить. Ей? Её убийце? Или никому?

В кармане завибрировал телефон. Не сообщение — звонок. На экране высветилось имя: «Генерал-лейтенант Морозов А.В.». Мой непосредственный начальник. Тот, кто двадцать лет назад брал меня в отдел зелёным лейтенантом и говорил: «Соболев, помни — в нашем деле врагов не выбирают. Их выбирают за тебя».

— Слушаю, Александр Васильевич, — сказал я, выходя из тамбура на улицу. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, выдувая остатки сна.

— Ты где, чёрт возьми? — голос генерала был не злым — встревоженным. Морозов никогда не тревожился просто так. — Мне только что позвонили из транспортной прокуратуры. Говорят, ты труп в поезде нашёл. И вторая жертва. Снайпер, блин. У нас что, Сирия?

— Хуже, Александр Васильевич. Жертва номер один — Аркадий Штерн.

Пауза. Длинная, плотная, как вата. Морозов знал это имя. Морозов, возможно, даже имел с ним дела.

— Штерн, — повторил генерал медленно. — Это плохо. Очень плохо. А вторая?

— Женщина. Личность не установлена. Она сидела напротив меня, представилась посредником и утверждала, что знает заказчика. Перед тем как назвать имя, её застрелили.

— Снайпер снаружи?

— Да. Со стороны лесополосы. Пули — три выстрела — калибр, похоже, 7.62. Армейская винтовка.

Генерал выругался — тихо, со вкусом, как умеют только старые оперативники.

— Слушай меня, Соболев, — сказал он наконец. — Ты сейчас самый ценный свидетель и одновременно самый опасный человек. Тот, кто заказал Штерна, знает, что ты был в том вагоне. Знает, что женщина с тобой говорила. Значит, ты — мишень номер два.

— Я понял.

— Нет, не понял. Я высылаю за тобой машину. Через двадцать минут будешь в управлении. Будешь писать рапорт, а потом — ляжешь на дно. Никаких самостоятельных расследований. Ты слышишь? Никаких.

— Слышу, — сказал я. И соврал.

Потому что в ту самую секунду, когда генерал произносил слова «ляжешь на дно», я смотрел на здание вокзала станции Химки, которое виднелось в полукилометре от нас, и видел там на крыше силуэт.

Человек в чёрном стоял на краю крыши, глядя в мою сторону. Я не мог разобрать лица — расстояние слишком велико. Но я отчётливо понял одну вещь.

Он не смотрел на поезд.

Он смотрел на меня.

И когда я сделал шаг в его направлении, силуэт исчез. Как сквозь землю провалился. Или — как мужчина в синем костюме — будто его никогда и не было.

«Ищите того, кто на вас смотрит».

Я уже нашёл. Но кто он — я понятия не имел.

Вернувшись в вагон, я наткнулся на Круглова. Майор выглядел растерянным. В руках он держал планшет с протоколом, и его пальцы дрожали — уже не от похмелья, а от осознания масштаба.

— Соболев, — позвал он тихо, отводя меня в угол. — Тут такое дело… Мы нашли исполнителя.

— Горелова?

— Какого Горелова? — Круглов удивился. — Нет. Того мужика, который сидел в шестом вагоне. В третьем купе, нижняя полка. Тёмно-синий костюм, сорок пять лет.

У меня внутри всё оборвалось.

— Где он?

— В туалете, — Круглов поморщился. — Мёртвый. Застрелен. Один выстрел в затылок. Пуля та же — 7.62. Лежал лицом в унитаз, полотенце на шее затянуто, имитация суицида. Но мы-то видим — не сам себя застрелил в затылок. И главное — в том же кармане пиджака нашли запасную сим-карту. И леску. Ту самую, которую вы описали.

Я прислонился к стене, потому что ноги перестали держать.

Если Горелов мёртв, значит, он не стрелял в женщину. И не исчезал в тамбуре. Всё, что я видел — мужчину, который стоял и улыбался мне из дверей — был не Горелов.

Это был кто-то другой.

Кто-то, кто принял его облик.

Или — ещё хуже — кого я сам принял за Горелова, потому что женщина успела вложить мне в голову этот образ. Успела создать иллюзию, в которую я поверил.

Она сказала: «Убийца — мужчина в тёмно-синем костюме». И когда я увидел такого мужчину, мой мозг автоматически навесил на него ярлык «исполнитель».

Но это был не он. Настоящий Горелов уже лежал мёртвый в туалете. Застреленный тем же снайпером, который убил женщину.

Или — другим снайпером. Или — самим заказчиком.

— А женщину опознали? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да. По отпечаткам. Её звали Нина Викторовна Соболева.

Моё сердце остановилось ровно на один удар. Я переспросил, надеясь, что ослышался:

— Как вы сказали?

— Соболева, — повторил Круглов, глядя на меня с подозрением. — Ваша, что ли, однофамилица? Нина Викторовна Соболева, пятьдесят один год, жительница Санкт-Петербурга. Вдова. Дочь — Елизавета Соболева, умерла три года назад.

Мир рухнул.

Я схватил Круглова за плечи — жест, совершенно недопустимый для следователя к майору из другого ведомства.

— Нет, — сказал я. — Вы ошиблись. Это не может быть.

— Почему? — Круглов аккуратно освободился.

— Потому что Соболев — это я. Моя фамилия. И у меня нет ни сестры, ни жены. Моя мать умерла десять лет назад. Я вообще единственный Соболев в своём роду по мужской линии. Эта женщина не может быть моей однофамилицей. Это исключено.

Круглов медленно перевёл взгляд на планшет, потом на меня, потом снова на планшет. Его лицо приобрело цвет сырого мяса.

— Ну, значит, она взяла чужую фамилию, — сказал он неуверенно. — Или… паспорт поддельный. Такое бывает.

— Покажите фото, — потребовал я.

Он поколебался секунду, потом развернул планшет. На экране — официальный снимок из базы данных. Женщина в анфас, с паспортом в руках. Строгий взгляд. Пучок на затылке.

Я смотрел на это лицо и не узнавал его. Не потому, что оно изменилось — нет. А потому, что оно было чужим. Абсолютно чужим. Ни одного знакомого штриха, ни одной общей черты.

Но паспорт был настоящий. Я видел водяные знаки, серию, номер, печать ОВД «Лиговка» города Санкт-Петербурга.

Нина Викторовна Соболева.

Однофамилица, которую я никогда не встречал. Которая почему-то знала меня по имени-отчеству. Которая подсела ко мне в поезд. Которая назвала исполнителя, а исполнитель уже лежал мёртвый в туалете.

Которая прошептала мне перед смертью: «Ищите того, кто на вас смотрит».

А потом мой телефон снова завибрировал. Новое сообщение.

С того же неизвестного номера.

Одна фраза:

«Откройте чёрную сумку, которая висит в тамбуре вашего вагона под сиденьем. И поймёте, почему она выбрала вашу фамилию».

Я метнулся в тамбур. Круглов попытался остановить, но я уже нырнул под сиденье, куда обычно складывают мусор. И там, за пластиковым щитком, нащупал небольшую кожаную сумку — чёрную, поношенную, с металлическим замком.

Дрожащими руками расстегнул.

Внутри лежал паспорт. Мой паспорт. Алексей Геннадьевич Соболев. Серия, номер, фотография — всё настоящее.

И ещё — свидетельство о рождении. На имя Нины Викторовны Соболевой. В графе «отец» стояло: Геннадий Алексеевич Соболев.

Мой отец.