Мунбин Мур – Седьмой гость (страница 7)

— Никто не двигается, — голос Ирины Ветровой прозвучал в темноте с удивительной твёрдостью. Журналистка за десять лет работы в горячих точках привыкла к тому, что страх — это просто гормональный коктейль, и его можно перебить адреналином. — Сядьте на пол. Закройте глаза на пять секунд. Пусть они привыкнут.

— К чему привыкнут? — всхлипнула Элен. — К смерти?

— К темноте, — жёстко ответила Ирина. — Учись управлять своими реакциями, или они управят тобой. И тогда Фогель, или тот, кто на его месте, получит тебя на блюдечке.

Элен замолчала. Послышался шорох одежды — это Николас опустился на колени рядом с сестрой. Анна-Марта, женщина, которую они двадцать лет знали как домработницу, а теперь вынуждены были называть матерью, стояла неподвижно, как статуя. И только Майкл Фрост шумно, истерично дышал, вжимаясь спиной в стену.

Прошло десять секунд. Двадцать. Глаза действительно привыкли. Из глубины коридора пробивался призрачный, зеленоватый отсвет — старинные аварийные лампы, которые Вайс установил ещё в девяностых и которые, к его собственному удивлению, до сих пор работали. В этом болотном свечении лица четверых живых казались масками: Ирина — решительная, с резкими скулами и тёмными, как уголь, глазами; Майкл — бледный, с расширенными зрачками, из тех людей, чья психика трещит по швам от малейшего давления; Николас — осунувшийся, с глубокими морщинами, которых ещё утром не было; Элен — испуганная, но не сломленная.

И Анна-Марта. Её лицо в этом свете выглядело чужим — не потому, что она изменила внешность, а потому, что впервые за двадцать лет позволила себе перестать притворяться.

— Марта, — тихо сказал Николас. — Мама. Ты должна объяснить. Где Гордин? Что произошло? Он спас нас или... или он действительно исчез навсегда?

Анна-Марта — Марта Вайс, правильнее — медленно перевела взгляд на конверт, лежавший на полу там, где только что стоял бывший сыщик. Конверт был чёрным, с золотым тиснением, и в тусклом свете казалось, что буквы на нём шевелятся, как черви.

— Он сделал выбор, — сказала она. — Самый страшный выбор, который только возможен в этой игре. Он не стал ни жертвой, ни палачом. Он стал дверью.

— Дверью? — переспросил Майкл. — Какая ещё дверь? Это дом, чёрт возьми! Здесь есть двери, окна, подвал! Я всё проверю!

Он рванулся к выходу из гостиной, но Ирина поймала его за руку — крепко, почти до боли.

— Стой. Ты что, не понял? Игра не окончена. Гордин исчез, но смех, который мы слышали... это был смех не Фогеля. Это был кто-то другой. «Первый», как сказал голос. Что это значит, Марта?

Марта Вайс подошла к камину, провела пальцем по остывшей золе. Под её прикосновением зола засветилась — сначала тускло-красным, потом ярко-оранжевым, словно угли вернулись к жизни. Она что-то чертила в золе, и символы складывались в руны, древние, забытые, которые Гордин, если бы был здесь, вероятно, узнал бы — по библиотеке матери.

— В этой игре есть семь ролей, — начала Марта, не поднимая глаз. — Жертва. Палач. Свидетель. Хранитель. Ключ. Дверь. И Первый. Фогель был Палачом. Гордин стал Дверью. А Первый — тот, кто начал всё это много лет назад. Тот, кто создал правила, прежде чем появились часы, прежде чем был написан дом «Чёрные скалы». Первый — это не человек. Это принцип. Закон, по которому игра продолжается вечно. И когда Дверь открывается, Первый возвращается.

— Возвращается куда? — спросила Элен.

— Сюда, — Марта подняла голову, и все увидели, что её глаза изменили цвет — из серо-зелёных стали абсолютно чёрными, без белков, без зрачков. — В этот дом. В ваши души. В каждую трещину реальности, которую Гордин создал своим отказом. Он не прочитал книгу до конца, и это сделало его не ничем, а всем. Он теперь везде. А значит, и Первый — тоже.

Она моргнула, и глаза вернулись к нормальному цвету. Она пошатнулась, и Николас подхватил её.

— Мама, — прошептал он. — Что с тобой? Ты...

— Я — Хранитель, — ответила она. — Фогель сделал меня Хранителем, когда забрал мою настоящую личность. Я должна была следить за домом и за теми, кто входит. Но Гордин сломал систему. Теперь я больше не знаю своих функций. Я просто женщина, которая двадцать лет притворялась мёртвой и прислуживала собственному сыну.

Она рассмеялась — невесело, надрывно. В этом смехе не было безумия, только бесконечная усталость.

— Итак, — подвела черту Ирина. — Мы имеем: исчезнувший Гордин, который теперь «везде». Возвращающегося Первого, который хуже Фогеля. Билет на поезд до Петербурга, который лежит в этом конверте, адресованный мне. И ваши признания, Марта. Что ещё вы недоговариваете?

Марта посмотрела на неё с уважением — журналистка брала быка за рога, не дожидаясь, пока бык разгонится.

— Недоговариваю многое, — признала она. — Но самое главное — это адрес в Санкт-Петербурге. Набережная Фонтанки, дом 37, квартира 7. Там жила Елена Гордина — мать Алексея. Там она написала свою книгу. И там, в подвале этого дома, похоронен настоящий Элиас Фогель.

— Похоронен? — Майкл вздрогнул. — Но он же только что стоял здесь! Мы его видели!

— Вы видели его тень, — поправила Марта. — Его проекцию, созданную книгой. Настоящий Фогель умер в 1986 году, в ту самую ночь, когда Елена закончила свой роман. Но смерть для таких, как он, — не конец, а трансформация. Он стал частью дома, частью ритуала. Чтобы убить его окончательно, нужно найти его тело и уничтожить его вместе с книгой. И единственный человек, который знает, где это сделать, — это вы, Ирина.

— Почему я? — искренне удивилась журналистка.

— Потому что твоя мать, — Марта сделала паузу, — была сестрой Елены Гординой. Ты — племянница писательницы. И её кровь — та самая, которая нужна, чтобы открыть подвал на Фонтанке, 37. Без крови родственницы замок не сломать.

Ирина побелела. Она никогда не знала своей тётки. Мать не говорила о ней — вообще не упоминала. Только однажды, когда Ирина была подростком, она нашла в материнском шкафу старую фотографию: две женщины, обнявшись, на фоне Невы. Лицо одной было зачёркнуто чёрным фломастером. Мать тогда выхватила фото, разорвала его и сказала: «У тебя нет тёти. Запомни». Ирина запомнила. Но не забыла.

— Она умерла, — сказала Ирина. — Елена. Её убили, когда Алексею было шесть. Я тогда жила в другом городе. Мать не поехала на похороны. Сказала, что болеет.

— Она боялась, — ответила Марта. — Боялась, что убийца придёт за ней. И была права. Фогель охотился на всех, кто носил кровь Елены. Но твоя мать была умна — она сменила фамилию, уехала в Сибирь, вышла замуж за твоего отца, который ничего не знал. И ты родилась уже под другой фамилией — Ветрова. Но кровь не обманешь. Дом на Фонтанке ждал тебя всё это время.

— И что? — Ирина усмехнулась — той нервной усмешкой, которая граничит с истерикой. — Я должна сейчас сесть в поезд и поехать в Петербург, одна, в полночь, чтобы открыть какой-то подвал и уничтожить труп человека, который убил мою тётку, а заодно, возможно, и меня?

— Не одна, — раздался голос.

Все обернулись. Майкл Фрост стоял, сжимая в руке свой опустевший чемодан, и в его глазах, наконец, промелькнуло что-то, кроме ужаса. Решимость.

— Я еду с тобой, — сказал он. — Мой дед был другом Фогеля. У него в петербургской квартире есть архив. Дед говорил, что там лежит вторая часть инструкции. Та, о которой не знал даже Гордин.

— С какой стати ты рискуешь? — спросила Элен.

— Потому что, — Майкл замялся, затем выдохнул, — потому что я не Фрост. Моя настоящая фамилия — Фогель. Элиас был моим двоюродным дедом. И если я не помогу остановить то, что он начал, проклятие перейдёт на меня.

Кровь не обманешь

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают аварийные лампы и где-то далеко, в закрытом крыле дома, скребётся мышь — или кто-то поменьше, с длинными пальцами и бесконечным терпением.

Николас смотрел на Майкла так, будто видел его впервые. И правда: за три года работы ассистентом Фрост ни разу не упоминал о родстве с Фогелем. Никогда не заговаривал о Петербурге. Никогда не задавал вопросов о проклятии. Он был идеальным, почти стерильным помощником — предсказуемым, аккуратным, нелюбопытным. Слишком идеальным, чтобы быть случайностью.

— Ты знал, — тихо сказал Николас. — Ты знал об этом доме, о книге, о Фогеле. Ты работал на меня не за деньги. Ты ждал этого вечера.

— Нет, — Майкл покачал головой. — Я знал только то, что мой дед, профессор Фрост, перед смертью сказал мне: «Будь рядом с Вайсом. Когда наступит время, он соберёт шесть гостей. Ты должен быть седьмым. Не тем, кого зовут, а тем, кто наблюдает». Я не понимал, что это значит. Я просто устроился к вам в ассистенты. Ждал. Три года. И вот сегодня — когда вошёл Гордин и начал читать книгу, я понял. Я должен был быть свидетелем. Тем, кто запомнит всё и расскажет тем, кто выживет.

— Расскажет кому? — спросила Ирина.

— Вам, — ответил Майкл. — Тем, кто уйдёт из этого дома живыми. Потому что игра не заканчивается здесь. Она продолжается в другом месте, с другими игроками. И если мы не доедем до Петербурга до того, как Первый вернётся полностью... все умрут. Не здесь. Не сегодня. Но умрут.

Он подошёл к Ирине, взял её за руку, и она не отдернула ладонь — слишком устала, чтобы брезговать.

— Билет только один, — сказала Ирина. — На поезд. На моё имя. Тебя не пропустят.