Мунбин Мур – Седьмой гость (страница 8)

— У меня есть частный самолёт, — неожиданно сказал Николас. — В ангаре в пятнадцати милях отсюда. Вертолёт вылетит через час, если я позвоню. Дорога до аэродрома — тридцать минут на машине. — Он взглянул на часы на руке. — Часы идут. Обычные, механические. Показывают два часа ночи. Если вы выедете сейчас, то будете в Петербурге к утру.

— А вы? — спросила Марта. — Вы остаётесь здесь, Николас? С Элен и со мной?

— Мы будем в безопасности, — ответил он, хотя в голосе не было уверенности. — Дом защищён, пока в нём есть Хранитель. Ты, мама, будешь хранить нас. А мы будем ждать вашего возвращения. Или... известий.

Он не сказал «похоронных». Не сказал «похоронок». Но это повисло в воздухе, как запах озона после исчезновения Фогеля.

Дорога, которой нет на карте

Сборы заняли семь минут. Ирина взяла конверт, билет, ключи от своей квартиры в Москве (на всякий случай) и блокнот с ручкой — профессиональная привычка. Майкл — чемодан (уже пустой, но он сказал, что это талисман), запасную рубашку и фонарик. Николас выдал им обоим по рации — старые, советские ещё, но проверенные: связь работала на частоте, которую не глушили обычные помехи.

— Здесь, в доме, рации могут не работать, — предупредил он. — Но за его пределами — должны. Если что-то пойдёт не так, если вы увидите что-то... неправильное... зовите. Мы услышим.

— Что значит «неправильное»? — спросил Майкл.

— Тени без хозяев, — ответила Марта. — Звуки там, где их неоткуда взяться. Запах гвоздики и формальдегида. И если вы увидите человека с тростью, что бы он ни говорил — не верьте ему. Это не Фогель. Это Первый, принявший его облик.

— Как мы отличим?

— Первый не умеет врать, — сказала Марта. — В отличие от Фогеля, который врал как дышал, Первый говорит только правду. Но правда, которую он говорит, хуже любой лжи. Она убивает мгновенно. Не спрашивайте его ни о чём. Не задавайте вопросов. Просто бегите.

Они вышли из гостиной в коридор. Половицы скрипели под ногами, но теперь в этом скрипе слышался не жалобный стон старого дерева, а ритм — равномерный, пульсирующий, как сердцебиение. Дом дышал. Дом ждал.

Николас провёл их через чёрный ход — мимо кухни, где на столе остались нетронутыми закуски, приготовленные для ужина, который так никто и не съел. Мимо кладовой, где в полумраке стояли банки с соленьями, похожие на консервированные человеческие органы. Мимо комнаты Анны Крамер — настоящей Анны, которая, как выяснилось, двадцать лет назад продала свою личность Марте и уехала в Австралию, где, вероятно, жила припеваючи, не подозревая, во что превратился её дом.

— Вот, — Николас толкнул дверь, выходившую в сад. — Машина за углом, я оставил ключи в замке зажигания. Серый «Мерседес». Бензин полный бака. Карту я положил на пассажирское сиденье. Дорога до аэродрома прямая — ни одного поворота, не заблудитесь.

— А если Фогель... или Первый... будут ждать нас на дороге? — спросил Майкл.

— Тогда стреляйте, — ответил Николас и протянул Ирине маленький пистолет — «вальтер», компактный, женской руки. — Только помните: пули не убивают их. Они убивают время. Каждый выстрел останавливает их на тридцать секунд. Этого хватит, чтобы уехать.

Ирина взяла пистолет. Проверила обойму — полная. Взвесила на ладони. Холодный, тяжёлый, пахнущий маслом. Инструмент смерти, который она видела много раз, но никогда не держала в руках.

— Спасибо, — сказала она и сунула пистолет в пояс джинсов.

Она шагнула в сад. Майкл — за ней.

Ночь встретила их тишиной. Дождь кончился, но воздух был влажным и тяжёлым, как мокрая простыня. Звёзд не было — небо затянуло сплошной пеленой, и только далеко на востоке, где начиналась трасса, горел одинокий фонарь, испускавший ровный, жёлтый свет без мерцания.

Машина стояла у калитки. Серая, неприметная, идеальная для побега. Ирина села за руль, Майкл рядом. Двигатель завёлся с пол-оборота, и они выехали на грунтовую дорогу, оставляя позади особняк «Чёрные скалы» — массивный, чёрный силуэт на фоне ещё более чёрного неба.

В зеркале заднего вида Ирина видела, как Николас и Марта стоят на пороге чёрного хода. Они не махали. Не кричали. Просто стояли, и их фигуры постепенно сливались с темнотой дома, становясь его частью. И когда дом окончательно съел их, Ирина заметила нечто, отчего её сердце пропустило удар.

На втором этаже, в окне, которое выходило в сад, горел свет. Одно окно. Одна комната. Та самая, без номера, куда Фогель посылал Соломона за статуэткой слона. И в этом окне стоял человек. Он смотрел на удаляющуюся машину. И улыбался.

Гордин. Алексей Гордин. Тот, кто стал Дверью.

Он поднял руку — медленно, как в замедленной съёмке — и помахал им. Не прощально. Приветственно.

А затем окно погасло, и дом исчез за поворотом.

— Ты видела? — спросил Майкл, и голос его сорвался на фальцет.

— Нет, — солгала Ирина. И нажала на газ.

Асфальт, который кончается

Первые десять минут дорога была ровной и скучной — гравийка, потом асфальт, потом снова гравийка. Фары выхватывали из темноты столбы, деревья, дорожные знаки с названиями деревень, которые Ирина никогда не слышала. Майкл молчал, сжимая в руке пустой чемодан. Рация на панели молчала — только шипела, как ядовитая змея.

На пятнадцатой минуте асфальт кончился.

Внезапно. Не перешёл в грунтовку, не покрылся выбоинами. Просто оборвался, как будто его отрезали ножом. Дальше была темнота — полная, абсолютная, без единого огонька. Ирина нажала на тормоз.

— Что за... — начала она.

— Тихо, — прошептал Майкл. — Слушай.

Она прислушалась. Сначала ничего. Потом — шорох. Будто кто-то волоком тащил по траве мешок с песком. Шорох приближался, становясь громче, но источник его оставался невидимым — фары освещали только ровную чёрную поверхность того, что было впереди. Гладкую, как стёкла.

— Это не дорога, — сказал Майкл. — Это зеркало.

— Что?

— Там, где должен быть асфальт — зеркало. Пол. Комната. Мы не выехали из дома, Ирина. Мы всё ещё внутри.

Она хотела возразить, но в этот момент фары погасли. Двигатель чихнул и заглох. Пистолет выпал из её рук и покатился куда-то в темноту. И тогда из темноты перед ними вышли трое.

Те самые трое в балахонах, что стояли под фонарём. Теперь они были не за окном, а здесь, прямо перед капотом машины. У них не было лиц — только гладкая серая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Но они говорили. Одновременно, одним голосом, низким и ровным, как гул электросети.

— Приветствуем седьмого домой, — сказали они. — Приветствуем первого на пороге.

— Я не седьмой, — прошептал Майкл. — Гордин — седьмой. Я никто.

— Ты — Майкл Фогель, — ответили трое. — Ты носишь кровь убийцы. Ты стал седьмым в ту секунду, когда Гордин отказался от этой роли. Выбора не было. Кто-то должен играть.

Они протянули руки к машине — одновременно, синхронно, будто у них был один мозг на троих. Длинные, неестественно длинные пальцы коснулись капота. Металл под их прикосновением начал ржаветь — стремительно, за несколько секунд, покрываясь коричневой коростой.

— Выходи, — велели трое. — Игра продолжается. Новый раунд. Новые правила. Теперь тебе нужно найти не статуэтку, а душу. Душу первого, который вернулся.

— Чью душу? — спросил Майкл, и его голос задрожал.

— Свою, — ответили трое. — Твоя душа — это ключ. Отдай её нам, и мы отпустим женщину. Не отдашь — она умрёт здесь, в этой машине, от удушья. Воздух кончится через три минуты.

Ирина вдруг поняла, что задыхается. Не от страха — физически. Воздух в салоне стал тяжёлым, спрессованным, как на глубине. Лёгкие отказывались расширяться. Майкл тоже хватал ртом воздух — багровея, хрипя.

— Я... не знаю... как отдать душу, — выдавил он.

— Знаешь, — сказали трое. — Просто согласись. Скажи «да». Один раз. И всё кончится.

Майкл посмотрел на Ирину. Она качала головой — нет, не соглашайся, это ловушка, — но слова не шли, горло сдавило.

— Да, — прошептал Майкл. — Я согласен.

Салон наполнился светом — белым, ослепляющим. И когда он погас, трое исчезли. Машина стояла на обычной грунтовой дороге. Впереди, в трёхстах метрах, виднелись огни аэродрома.

Майкл сидел, обмякнув, с открытыми глазами. В его зрачках не было жизни — только пустота. Он дышал. Он моргал. Но того Майкла, который минуту назад бормотал про душу, больше не существовало.

— Майкл? — окликнула Ирина. — Ты здесь?

Он повернул к ней голову — медленно, как кукла на ниточках.

— Я здесь, — сказал он чужим, стеклянным голосом. — Но меня больше нет. Там, внутри, пусто. Они забрали всё. Даже страхи. Даже боль. Я — ходячий конверт. Отвези меня в Петербург, Ирина. Может быть, там я найду то, что потерял.

Она не знала, плакать ей или смеяться. Вместо этого она включила передачу, развернулась на месте (дорога снова стала асфальтовой, будто ничего и не было) и поехала в сторону аэродрома.

В зеркале заднего вида, на том месте, где только что стояли трое в балахонах, теперь был один. В чёрном костюме-тройке. С тростью. Он не улыбался. Он смотрел.

Фогель вернулся. Или тот, кто носил его лицо.

— До встречи в Петербурге, — сказал он, и хотя машина уже уехала далеко, Ирина отчётливо услышала каждое слово. — Я забронировал вам люкс в гостинице. На троих. Первый, второй и третий. Счёт оплачен. Кровью.

Она выжала педаль газа до упора, и тьма за окном сомкнулась за ними, как челюсть.