Мунбин Мур – Седьмой гость (страница 4)

Николас бросился в коридор. Остальные — за ним.

Марк Соломон лежал у основания лестницы на второй этаж. Он был жив — шевелился, стонал. В его левой руке, сжатой в кулак, была синяя статуэтка слона. Правая рука... правой руки не было. Кровавое месиво вместо кисти, и по полу раскатились пять пальцев, похожие на те самые шарики.

— Он сказал, я могу взять... — прошептал Соломон, глядя в потолок остекленевшими глазами. — Но я не знал... за какую цену...

Фогель появился снова — из тени под лестницей. Он наклонился, подобрал один палец, другой, третий. И аккуратно положил их в карман пиджака.

— Спасибо, Марк, — сказал он вежливо. — Синий слон будет отлично смотреться на камине в моей комнате. А вас, если вы не истечёте кровью в ближайшие три минуты, ждёт та же участь, что и Шварца. Только не сразу. Сначала боль. Потом темнота. Потом... о, потом вы всё поймёте.

— Забери его в больницу! — закричала Ирина Николасу. — У тебя есть машина, телефон!

— Ничего нет, — ответил Николас, не шелохнувшись. — Связь не работает. Выход заблокирован. А даже если бы мы и вышли... — он взглянул на Фогеля. — ...он не отпустит.

— Совершенно верно, — подтвердил Элиас. Он достал платок и вытер руки. — Но можете не волноваться за доктора. Я не люблю ждать. Кровотечение у него артериальное. Он умрёт через минуту. Двадцать секунд уже прошло.

Соломон закашлялся кровью. Гордин рванул к нему, пытаясь перетянуть культю ремнём.

— Не смей умирать, слышишь? Ты единственный, кто знает, что делать!

— Знаю, — прошептал Марк, и его глаза вдруг сфокусировались. В них появилось странное, пугающее спокойствие человека, который увидел дверь и готов в неё войти. — Скажи Вайсу... он поймёт. Ключ... в матери его. Не в той, что умерла. В другой. И передай... передай Ирине... она убьёт их всех. Она уже убила.

— Что? — Ирина отшатнулась. — Я не убивала!

Но Соломон не ответил. Его рот открылся в беззвучном крике, а затем тело обмякло.

Марк Соломон, блестящий хирург и тайный убийца, умер за сорок секунд до того, как в его сердце должна была остановиться кровь.

Фогель вздохнул с искренним сожалением.

— Третий гость покинул игру, — объявил он. — Осталось четверо. И одна гостья, которая убила уже всех.

Он повернулся к Ирине и улыбнулся.

— Ваш выход, дорогая. Следующий раунд через полчаса. Приготовьтесь рассказать правду. Ту самую, из-за которой погиб ваш первый ребёнок.

Ирина побелела как мел.

— У меня не было детей.

— Конечно, — кивнул Фогель. — Именно поэтому вы видите его каждую ночь. Мальчика в синей пижаме. Он бежит по коридору вашей квартиры. И зовёт маму. Ваша мама умерла десять лет назад, а он всё зовёт и зовёт... Идите, отдохните. Полчаса — это много. Можно успеть сойти с ума дважды.

Он поклонился, будто актёр на авансцене, и растворился в воздухе.

Часы снова остановились. Стрелки замерли на без пяти двенадцать. И только лужа крови у подножия лестницы росла всё шире, отражая на своей глянцевой поверхности лица пятерых живых — и одного, очень старого, очень тихого смеха, который доносился из стен.

Гордин поднял синюю статуэтку слона с отколотым ухом. На её донышке была выцарапана дата: «12 августа 1986 года». И три буквы: «Л. В.».

Инициалы его матери, которая умерла, когда ему было шесть.

И которую, как он всегда подозревал, убил не случайный грабитель. А кто-то из сидящих сейчас в этой гостиной.

Полчаса. Тридцать минут до следующей игры. И где-то в доме — ключ от правды, который Фогель спрятал в матери Николаса. Но у какой матери?

Второй этаж вдруг вспыхнул светом — но не электрическим, а призрачным, лунным, хотя за окнами по-прежнему лил дождь, и луны не было и быть не могло.

И в этом свете на стене появилась тень.

Одна тень. Шесть человек.

Седьмой гость снова был среди них. И, судя по тяжёлому дыханию за спиной Гордина, он стоял прямо за ним, протягивая руку, чтобы коснуться плеча.

— Не оборачивайся, — прошептал голос сквозь стиснутые зубы. — Иначе твоя тень останется здесь навсегда.

Гордин не обернулся. Но он закрыл глаза — и в темноте век увидел лицо. Своё собственное. Молодое. Смеющееся. С окровавленными руками.

И понял то, чего не знал минуту назад: он не был случайным гостем в этой игре. Он был её целью.

Глава 3. Тот, кто стоит за спиной

— Не оборачивайся.

Голос был таким близким, что Гордин ощутил чужое дыхание на своей шее — холодное, с запахом гвоздики и формальдегида. Правый глаз защипало, словно туда попал песок. Левый отказывался открываться, повинуясь приказу, который он сам себе не отдавал.

Он не обернулся.

Вместо этого он медленно, очень медленно поднял руку к затылку. Пальцы нащупали пустоту — никого. Но тень на стене перед ним оставалась: его собственная тень, искажённая лунным светом, и вторая, более высокая, на полголовы выше, с неестественно длинными пальцами, лежащими на плече его силуэта.

— Кто ты? — спросил Гордин, глядя прямо перед собой. Вопрос прозвучал глупо даже для него самого.

— Тот, кто помнит, — ответил голос. — А вы все забыли. Но память возвращается, Алексей. Обычно она возвращается через боль.

Тень на стене качнулась — и отделилась. Сначала от стены, потом от пола, потом и вовсе стала самостоятельной, объёмной, превращаясь в человеческую фигуру, которая стояла уже не за спиной, а сбоку, у перил лестницы. Гордин краем глаза увидел чёрный плащ, капюшон, низко надвинутый на лицо, и кисть руки, сжимавшую трость с набалдашником из слоновой кости.

Фогель.

Но не тот элегантный мужчина в костюме-тройке, который минуту назад принимал пальцы умирающего хирурга. Этот был выше, сутулее, и от него пахло не озоном и гвоздикой, а сырой землёй и плесенью. Тень, а не человек. Или человек, который научился быть тенью.

— Полчаса ещё не прошли, — сказал Гордин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты сказал — через полчаса. Зачем вернулся?

— Я не возвращался, — усмехнулась фигура. — Я никогда не уходил. Вы просто не умеете смотреть в нужную сторону. Но сейчас... сейчас я здесь, чтобы дать тебе подсказку. Только тебе. Потому что из всех присутствующих ты один не брал денег Вайса. Ты пришёл из любопытства. А любопытство, Алексей, это единственная честная причина, по которой кто-либо вообще остаётся в этом доме.

Он прошелестел ближе. Гордин почувствовал, как волосы на его затылке встали дыбом.

— Посмотри на часы, — велел Фогель-тень. — На старые, напольные. Что ты видишь?

Гордин перевёл взгляд на часы в углу гостиной. Они по-прежнему стояли, показывая без пяти двенадцать. Но теперь на их циферблате появилась трещина — тонкая, как паутинка, идущая от центра к цифре «семь».

— Стрелки застыли, — сказал Гордин. — Я вижу трещину.

— Не стрелки, — поправила тень. — Смотри на секундную. Её нет на этих часах. А должна быть. Ты знаешь, куда она делась?

— Откуда мне знать?

— Оттуда, — Фогель показал тростью в сторону лестницы, на вторую ступеньку снизу. Там, прижатая к перилам, лежала тонкая металлическая спица со стрелкой на конце — секундная стрелка от напольных часов. Вместо цифры на её конце была маленькая капля засохшей крови. — Восемьдесят три года назад эти часы изготовил мастер Грегор Фогель. Мой прадед. Он встроил в них особый механизм. Когда часы останавливаются, стрелки указывают на тех, кто умрёт следующим. Большая — на час. Маленькая — на минуту. А секундная — на угол комнаты, где лежит ключ к спасению.

— И на что указывает секундная сейчас? — спросил Гордин, хотя уже догадывался.

— Она указывает на тебя, Алексей, — прошептал Фогель. — Ты — ключ. Ты — дверь. Но чтобы её открыть, нужно знать, какую правду ты скрываешь даже от себя.

Тень сделала шаг назад и растворилась в воздухе, оставив после себя только запах мокрой шерсти и звук, похожий на всхлип ребёнка, который плачет во сне.

Гордин остался один в коридоре, у ног мёртвого Соломона. Кровь хирурга уже начала сворачиваться, превращаясь в тёмный, желеобразный сгусток, и он перешагнул через него, подошёл к часам, наклонился и поднял секундную стрелку. Металл был холодным, липким от крови, и на обратной стороне маленькими буквами была выгравирована фраза: «Когда вернёшь мне то, что украл, время пойдёт снова».

Совет вполголоса

Он сунул стрелку в карман — туда же, где лежал платок Анны Крамер — и вернулся в гостиную. Остальные смотрели на него с тем особенным выражением, с которым люди в осаждённой крепости смотрят на разведчика, который вернулся не один.

— Что он тебе сказал? — спросил Николас. Его голос сорвался на «ты» — в иерархии особняка напряжение стёрло все формальности.

— Что я — ключ, — коротко ответил Гордин. — И что правда начинается с часов. Скажи, Вайс. Откуда у тебя эти часы?

Николас помедлил, бросил взгляд на сестру. Элен кивнула — едва заметно, словно разрешала открыть карту.

— Это наследство, — сказал Николас. — Они стояли в доме моей матери. После её самоубийства я забрал их сюда. Я не знал, что они связаны с Фогелем. Проклятье, я вообще ничего не знал до того вечера, двадцать лет назад.

— Твоя мать покончила с собой, — подхватила Ирина. Она сидела, обхватив колени руками, и её трясло. — Ты сказал, что Шварц был её адвокатом. Значит, она что-то знала. Что-то, за что её заставили замолчать. Или она сама выбрала молчание — но как форму признания.

— Ты слишком много строишь догадок, журналистка, — огрызнулся Николас. — Моя мать была больна. Рак поджелудочной железы, терминальная стадия. Она подписала документы, оставив мне всё состояние, а через три дня выпила снотворного. Адвокат Шварц просто засвидетельствовал завещание. И вот теперь он мёртв, и вы пытаетесь связать его смерть с какой-то древней семейной тайной.