Мунбин Мур – Седьмой гость (страница 2)
— Кроме седьмого гостя, — прошептал Майкл Фрост, бледнея.
Николас Вайс вошёл в столовую со шкатулкой в руках. Он поставил её на стол, прямо напротив пустого стула, где только что сидел человек, превратившийся в кровь.
— Первый тост, господа, — сказал он. Его голос звучал так, будто он озвучивал похороны собственной матери. — За упокой души Леонида Шварца. И за здравствующих... пока что.
Он поднял бокал, который никто не наполнял, но в котором уже было вино цвета той самой лужи.
— А теперь слушайте внимательно, — продолжил он. — Я не пригласил вас сюда, чтобы убивать. Я пригласил вас сюда, потому что один из семи гостей — убийца. И он уже в этой комнате.
Гордин медленно обвёл взглядом лица: испуганного Соломона, побледневшую Ирину, застывшую Анну, парализованного Фроста, свою собственную руку, которая снова потянулась к пустой кобуре.
— Вы сказали — шесть гостей, — хрипло произнёс он. — Плюс седьмой, который пришёл. Итого семь. Плюс вы, Вайс. Восемь. Но Шварц был девятым.
Николас медленно покачал головой.
— Шварц не был гостем, Гордин. Шварц был приправой. Приманкой. Слишком жирным куском, чтобы его не проглотили. — Он поставил бокал на стол. — Настоящих гостей — семеро. Седьмой гость — тот, кто вошёл последним. И он не человек. По крайней мере, уже не совсем.
В этот момент тишину взорвал третий удар колокольчика — протяжный, леденящий душу вздох с того света.
— Оставайтесь здесь, — сказал Николас и направился к двери.
— Ни за что, — выдохнул Гордин и пошёл за ним.
Но когда они вышли в холл, дверь в особняк была распахнута настежь. Ночной ветер, вернувшийся вместе с дождём, трепал занавески. На пороге никого не было.
Зато на полу, там, где минуту назад стояла шкатулка с пальцем, теперь лежал конверт.
Чёрный конверт. Без марок. Без адреса. С единственной надписью, выведенной серебряной пастой:
«ДЛЯ СЕДЬМОГО ГОСТЯ. ВСТАВИТЬ ПАЛЕЦ В ОТВЕРСТИЕ»
Николас медленно наклонился, поднял конверт — и улыбнулся. Это была не улыбка живого человека. Это был оскал приговорённого, который только что понял: казнь отменяется. Потому что палач ошибся камерой.
Он повернулся к Гордину.
— Хотите узнать, что было в моём конверте, когда я получил приглашение? — спросил он. — Фотография. Самая старая в моей коллекции. На ней — я. Собственной рукой... — он запнулся, словно слово застряло в горле, как рыбья кость, — ...закапывающий седьмого гостя. Двадцать лет назад.
— Но вы сказали, он только что вошёл, — прошептал Гордин.
— Он входит каждую ночь, — ответил Вайс. — Семьдесят седьмого марта. В полночь. И всегда забирает того, чьё имя написано кровью на стене за вашей спиной.
Гордин резко обернулся.
На стене за его спиной, на старых дубовых панелях, алыми, ещё не просохшими буквами было выведено одно слово.
«Алексей».
В коридоре погас свет. Раздался звук шагов — но не от порога, а изнутри, из самой глубины дома, там, где не было ни дверей, ни окон, ни выхода. Только тьма.
И в этой тьме кто-то очень тихо, почти нежно, спросил:
— Это игра? Я люблю игры.
Свечи в столовой погасли в тот же миг. И когда через десять секунд Гордин зажёг зажигалку, он увидел, что на месте Анны Крамер остался только её платок. Белый. И пустой.
Шесть гостей превратились в четырёх за одну минуту. Седьмой гость только начинал.
А до рассвета оставалось ещё семь часов.
Гордин вытер со щеки кровь Шварца, которая попала на него неизвестно откуда, и сжал зубы так сильно, что хрустнула эмаль. Он не был хорошим человеком. Он был сыщиком. А сыщик знает только одно правило: когда приходит седьмой гость, не важно, кто ты — жертва или палач. Важно лишь то, сколько тайн ты готов убить, чтобы остаться в живых.
Тьма в коридоре сделала ещё один шаг вперёд.
И лестница, ведущая на второй этаж, вдруг стала уходить вверх... бесконечно. Ступенька за ступенькой, пока последняя не скрылась в такой черноте, из которой никто никогда не возвращался.
Гордин сделал шаг к этой лестнице.
И в тот же момент все часы в доме — от напольных до карманных — пробили час ночи. Один удар. Один гул. Один всхлип где-то там, наверху, где в комнате без окон кто-то плакал детским голосом и звал по имени человека, который умер двадцать лет назад.
Или только что.
— Я принимаю игру, — сказал Гордин в пустоту.
И пустота ответила ему смехом.
Тихим. Влажным. Седьмым.
Глава 2. Голоса из стен
В ту секунду, когда смех седьмого гостя растворился в стенах особняка «Чёрные скалы», Алексей Гордин ощутил то, что не чувствовал уже много лет: настоящий, животный страх. Не тот липкий, знакомый холодок, который сопровождает полицейского на месте заурядного убийства. А глубокий, первобытный ужас, когда мозг отказывается верить глазам, но ноги уже готовы бежать без команды.
Он не побежал. Он присел на корточки и поднял с пола платок Анны Крамер — белый, накрахмаленный, с вышитой монограммой «А.К.». Ткань была сухой. Не было ни крови, ни запаха. Только слабый аромат апельсиновой корки — её любимых духов. Словно она растворилась в воздухе за мгновение до того, как молекулы могли зафиксировать преступление.
— Это не фокус, — сказал Николас Вайс за его спиной. Голос хозяина дома лишился всякой театральности. Теперь в нём звучала усталость человека, который слишком долго жил с чудовищем под кроватью. — Не иллюзия. Не массовый психоз. Анны больше нет. Шварца больше нет. И если мы не поймём правила, к утру никого из нас тоже не будет.
— Правила? — переспросил Гордин, поднимаясь. Платок он машинально сунул во внутренний карман пиджака — улика. Всё, что осталось. — Ты говоришь об этом так, будто участвуешь в игре, Вайс. А не в бойне.
Николас усмехнулся. Усмешка вышла кривой — правый уголок губ опустился ниже левого, обнажая клык.
— Потому что это игра, Гордин. Самая старая игра человечества. Хозяин и гость. Истерика и разгадка. — Он щёлкнул пальцами, и в тот же миг люстра в холле зажглась снова — мягко, без миганий, будто и не гасла. — Прошу всех в гостиную. Я расскажу то, что должен был рассказать ещё до ужина. Вопросы — потом.
Маленькая передышка перед следующей пропастью
Гостиная, в которую Вайс привёл выживших, находилась в северном крыле особняка — самом старом, построенном ещё прадедом Николаса, чудаковатым коллекционером редких смертей. Стены здесь были обиты тёмно-зелёным сукном, напоминавшим бильярдное, а вместо картин висели чучела животных: волк с оскалом, ворона с наполовину выщипанными перьями, рысь с одной стеклянной глазницей. В углу тикали напольные часы работы забытого мастера — у них была странная особенность: они всегда показывали без пяти двенадцать. Двадцать лет назад они остановились именно в этот момент, и никто так и не решился их завести.
Элен Вайс, сестра хозяина, опустилась в кресло с такой осторожностью, будто под ним мог открыться люк. Её лицо, ещё час назад спокойное и даже надменное, теперь напоминало восковую маску — идеальную и пустую. Марк Соломон стоял у камина, растирая пальцы — те самые, что держали скальпель, когда на операционном столе умирала третья жертва его небрежности. Ирина Ветрова села ровно, не касаясь спинки стула, готовая в любой момент сорваться с места. Майкл Фрост, ассистент, забился в самый тёмный угол, и его глаза быстро-быстро моргали, как у зверька, угодившего в капкан.
Гордин встал у двери, спиной к выходу. Он не доверял никому из них. Включая самого себя.
— Итак, — начал Николас. Он встал перед камином, спиной к огню, так что его лицо оставалось в тени, а длинные тени от рук падали на стены, превращая его в жуткого марионеточного паука. — Вы хотите знать, кто такой седьмой гость. Хорошо. Седьмой гость — это имя. Ритуал. Проклятие. Выбирайте определение, которое вам удобнее.
Он выдержал паузу, обводя всех взглядом. Огонь в камине вдруг дёрнулся — на секунду пламя стало неестественно зелёным, но тут же вернулось к обычному оранжевому.
— Двадцать лет назад я был богатым молодым человеком без совести, но с огромной страстью к тайнам других людей. Я собирал компромат. Шантажировал. Разорял. Я думал, что власть — это информация. До тех пор, пока не собрал досье на одного человека. Его звали Элиас Фогель.
При этом имени Элен вздрогнула. Губы её сжались так сильно, что побелели.
— Фогель был... странным. Он не боялся шантажа. Не торговался. Не платил. Вместо этого он однажды ночью явился в этот самый дом. Без приглашения. Без стука. Седьмым гостем за моим столом, на котором сидели шестеро моих партнёров по бизнесу. Тогда тоже исчез первый человек. Прямо с кресла. Осталась только лужа крови и его обручальное кольцо.
— Что произошло дальше? — спросила Ирина. Голос её звучал ровно — профессиональная привычка брать интервью у тех, кто вот-вот заплачет или убьёт.
— Дальше? — Николас усмехнулся. — Дальше я испугался впервые в жизни. И сделал то, что умел лучше всего. Я купил его. Не деньгами. Я предложил Фогелю то место за столом, которое он занимал по праву рождения. Я отдал ему часть своей империи. И он согласился. После этого он ушёл. Но перед этим сказал фразу, которую я помню каждую ночь последних двадцати лет.
Николас медленно вытащил из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Старая, пожелтевшая бумага, исписанная аккуратным каллиграфическим почерком. Он развернул её и прочитал вслух: