Мунбин Мур – Седьмой гость (страница 1)
Мунбин Мур
Седьмой гость
Это не детектив. Это приглашение.
Вы когда-нибудь замечали, что число семь преследует вас? Седьмой вагон в поезде, седьмое место в кинозале, седьмой этаж, седьмой звонок, седьмая страница, заложенная на середине. Вы думаете, это случайность? Нет. Это знак.
Есть старая, как мир, загадка:
— Было шесть. Пришёл седьмой. И случилось убийство.
Кто убил? Почему? И главное — кто этот седьмой?
Каждый, кто берёт в руки эту книгу, становится гостем. Всего их будет семеро. Шестеро вы узнаете по ходу чтения. Седьмой — вы сами.
Осторожно: история, которую вы собираетесь прочесть, не выдумана полностью. Часть её случилась на самом деле. С кем именно — покажет время. Или его отсутствие.
Запомните:
— если вы вернулись к эпиграфу после финала, значит, игра затянулась и теперь вы в ней — навсегда.— если вы читаете эти строки, значит, дверь уже открыта; — если вы прочли до конца, значит, обратный билет выброшен;
Не говорите, что вас не предупреждали.
АвторВаш седьмой гость,
Глава 1. Приглашение без обратного адреса
Шторм пришёл с моря ровно в полночь.
Он не просто постучался в окна особняка «Чёрные скалы» — он попытался выбить их своим солёным кулаком, завывая в каминных трубах так, будто в аду включили сирену воздушной тревоги. Дождь хлестал по свинцовым стёклам витражей, и в этом безумном ритме было что-то первобытное, музыкальное. Симфония хаоса, написанная специально для одиннадцати человек, которые ещё не знали, что трое из них умрут до рассвета.
Николас Вайс, сорокатрёхлетний владелец этого дома и, по совместительству, самый богатый человек в трёх сотнях миль отсюда, стоял у камина в восточной гостиной. Он смотрел на огонь, но видел не пламя, а длинный коридор времени, который привёл его к этому вечеру. Высокий, с преждевременно седой шевелюрой и глазами, цвет которых менялся от серого до чёрного в зависимости от освещения, он выглядел как человек, который слишком много знает. Или слишком много должен.
— Ты уверен, что они все приедут? — спросила Элен, его сестра, поправляя складку на платье цвета запёкшейся вишни. Ей было тридцать восемь, но в тусклом свете бра, отбрасывавшем тени на её резкие скулы, она выглядела старше. Беспокойство старит быстрее любой косметики.
— Они уже здесь, — ответил Николас, не оборачиваясь. — Я подписал чеки. Заплатил за их такси. За самолёты. За вертолёт для психопата из Лондона. Каждый из них получил сумму, от которой не отказываются. А самое главное... — он сделал паузу, и в этой паузе ветер снаружи словно притих, ожидая продолжения. — ...каждый из них получил конверт. С фотографией.
Элен вздрогнула. Она знала об этих конвертах. В каждом лежал снимок, который гость всю жизнь пытался забыть. Убил кого-то? Сфальсифицировал данные? Предал? Украл? Неважно. Важно, что Вайс знал всё. Он был не просто богачом-затворником. Он был коллекционером чужих тайн.
Первый гость вошёл в холл ровно в 19:30, стряхивая капли с дорогого плаща. Второй — на пять минут позже, с запотевшим кейсом, который не выпускала из рук. Третий приехал на такси, и водитель потом полчаса искал сдачу, а сам гость, маленький сутулый человечек с дрожащими пальцами, всё пересчитывал монеты, словно от этого зависела его жизнь.
К восьми вечера в большой столовой, где стол был накрыт на двенадцать персон (Николас всегда планировал быть тринадцатым, чёртова привычка коллекционеров — бояться числа 13), собрались шестеро.
Они сидели молча, рассматривая друг друга с тем особым выражением, с которым хищники оценивают не добычу, а конкурентов. Здесь были:
Седьмой номер не значился в списке для прислуги, но для каждого из присутствующих он маячил в подсознании, как заноза.
Марк Соломон, пожилой хирург с руками мясника и лицом святого. Его обвиняли в двух смертях на операционном столе, но доказательств не нашли. Обвиняли — и он заплатил, чтобы они исчезли. Той самой суммой, которой владел Вайс.
Ирина Ветрова, тридцатипятилетняя журналистка-расследовательница, чьи статьи разорили три корпорации и убили одного человека — косвенно, но факт остаётся фактом. Она была красива той болезненной, надломленной красотой, которая появляется у людей, переживших собственное предательство.
Алексей Гордин, бывший следователь, ныне частный детектив с репутацией человека, который продал свою последнюю порядочность за квартиру в центре. Он не сводил глаз с Николаса. В отличие от других, Гордин не взял денег. Он пришёл из любопытства. И это делало его самым опасным в комнате.
Леонид Шварц, адвокат. Сорок пять лет. Идеальный костюм, идеальная улыбка, идеально отсутствующая совесть. Он защищал тех, кто не заслуживал защиты, и выигрывал там, где проигрывал бы сам дьявол. Говорили, что одной из его клиенток была мать Николаса. Говорили также, что после той сделки мать Николаса покончила с собой.
Анна Крамер, домработница Вайса с двадцатилетним стажем. Её присутствие среди гостей было самым странным. Она сидела в дальнем углу, сложив руки на коленях, и её лицо было непроницаемым, как маска из папье-маше. Раз в минуту она косилась на лестницу, ведущую на второй этаж, где находилась комната, в которую ей было запрещено входить уже двадцать лет.
И наконец, Майкл Фрост, молодой человек — никто не мог сказать точно его возраст, но между двадцатью пятью и тридцатью пятью, — одетый во всё чёрное, с родимым пятном на левой щеке, напоминавшим карту неизвестного острова. Он работал на Николаса. Ассистент. Помощник. Шестёрка. Но в его глазах читалось спокойствие человека, который держит в руках все козыри.
Шестеро.
А стол был накрыт на двенадцать. Шесть пустых приборов таращились на них пустыми тарелками, как мёртвые глаза.
— Где остальные? — спросил наконец Марк Соломон. Его голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Вайс обещал вечер. Я прилетел из Цюриха, чёрт возьми. И я хочу знать, ради чего.
Николас не ответил. Он продолжал стоять у камина, но теперь в его позе появилось напряжение. Он ждал. Все они ждали.
И дождь за окном стихал. Не постепенно, а резко, словно кто-то повернул ручку громкости на пульте вселенной. Тишина наступила такая оглушительная, что Алексей Гордин невольно потянулся к поясу — там, где раньше висела кобура. Пустая привычка.
А потом раздался звонок в дверь.
Колокольчик в особняке «Чёрные скалы» был старым, викторианским. Он издавал не звон, а протяжный, печальный вздох, будто кто-то умирал прямо на пороге. Один вздох. Второй. Третий.
Анна Крамер встала первой, но Николас жестом остановил её.
— Нет, — сказал он тихо. — Я открою сам.
Он прошёл через холл — его шаги тонули в персидском ковре, — положил руку на бронзовую ручку двери, обитую дубом. За дверью было темно. Фонарь над крыльцом погас — не перегорел, а именно погас, словно ветер поцеловал его и выпил свет.
Николас открыл дверь.
На пороге стоял человек.
Он был в длинном чёрном плаще, капюшон наброшен на голову, и вода стекала с него не каплями, а целыми ручьями, хотя дождь закончился уже минуту назад. Он держал в руке небольшую шкатулку из эбенового дерева, инкрустированную перламутром.
— Вы опоздали, — сказал Николас. В его голосе не было злости. Было облегчение. И страх.
— Седьмой всегда опаздывает, — ответил гость. Голос был низким, и в нём не было ни одной интонации живого человека. Он звучал как запись, прокрученная задом наперёд. — Таковы правила.
Он переступил порог, и в ту же секунду свет в холле мигнул. Не погас — именно мигнул, как веко огромного больного глаза. Когда свечение восстановилось, Николас стоял уже один. Гость исчез.
Но шкатулка осталась. Она лежала на полу, на том самом персидском ковре, и из-под её крышки сочилась тонкая струйка тёмной жидкости.
Николас поднял шкатулку. Его руки не дрожали — такие люди, как он, не позволяют себе роскоши демонстрировать слабость. Он открыл её.
Внутри, на бархатной подушке алого цвета, лежал человеческий палец.
Без кольца. Без крови — аккуратно, хирургически отчленённый. Указательный. С мужского руки. На нём была старая татуировка — якорь, символ моряков и тех, кто никогда не находит покоя.
— Чей? — спросила Ирина, появившаяся в дверях холла. Она видела всё.
Николас закрыл шкатулку. Повернулся к ней. В его глазах теперь была не просто тьма — в них была бездна, которая смотрела на неё в ответ.
— Нашего восьмого гостя, — сказал он. — Но не волнуйся. Он всё равно не успел бы к ужину.
Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент за его спиной, в большой столовой, раздался крик.
Одновременно кричали трое — Соломон, Элен и Анна Крамер. Крик был не паническим. Он был тем криком, которым встречают то, что невозможно объяснить, но невозможно и отрицать.
Гордин вылетел в столовую первым.
Стол был по-прежнему накрыт. Свечи горели ровным, не колеблющимся пламенем. Но на том месте, где минуту назад сидел Леонид Шварц — идеальный адвокат в идеальном костюме, — сидела теперь лишь лужа.
Лужа тёмной, почти чёрной крови. Она растекалась по белому льняной скатерти, впитывалась в неё, как вода в промокашку. И в центре этой лужи лежал золотой перстень с печаткой, который Шварц никогда не снимал.
Самого Шварца не было.
— Окна заперты изнутри, — сказала Анна Крамер, и в её голосе впервые за вечер пробилась не истерика, а странное, пугающее спокойствие. — Дверь в холл вы видели. Никто не входил. Никто не выходил.