Мунбин Мур – Рога и венец (страница 3)

Артур вышел под дождь. Мелкий, липкий, холодный. Тот самый дождь, который в столице называли «слезами неправедных».

Он шел к собору, и на каждом шагу ему казалось, что за ним наблюдают. Не стража. Не охрана архимандрита. Нет. Те, кто живет в трещинах между камнями. Те, кто питается страхом умирающих. Те, кто шепчет в уши королям, когда те засыпают.

Они были здесь. Они всегда были здесь. И они ждали.

Артур вошел внутрь.

Собор встретил его пустотой. Высоченные своды терялись во тьме, и только редкие свечи горели у алтаря. Золотой алтарь, усыпанный рубинами, которые в свете огня казались каплями запекшейся крови.

У алтаря стоял он.

Архимандрит Иннокентий IV.

Старик. Сухой, как ветка. В черной рясе, подпоясанной веревкой с узлами — по числу смертных грехов. Лицо — пергамент, глаза — бельма. Слепой. Или нет? Поговаривали, что он ослеп сам, чтобы не видеть грехов паствы, но видит души насквозь.

— Ты пришел, — голос архимандрита был тих, как шелест крыльев летучей мыши. — Демон в человеческой шкуре.

— Я пришел, — Артур остановился в десяти шагах. — Святой отец.

— Не называй меня так. Твои уста осквернят любое святое имя.

— Тогда зачем вы меня позвали? — Артур улыбнулся. — Вы могли отдать приказ, и меня бы схватили. Пытали. Сожгли. Вы же знаете, где я живу. Вам стоит только пальцем поманить Инквизицию.

Архимандрит молчал. Долго. Так долго, что свечи начали потрескивать от напряжения.

— Я позвал тебя, — наконец произнес он, — потому что настало время, когда даже демон может стать орудием спасения.

— Спасения? — Артур рассмеялся. Резко, гулко, так, что эхо заметалось под сводами. — Вы хотите, чтобы я спас этот прогнивший мир? Вашими же святыми молитвами, отец, вы в ударе.

— Мир не прогнил, — тихо сказал архимандрит. — Мир болен. Болен королем. Болен его советниками. Болен ложными пророками и лжесвятыми. И я знаю одно лекарство.

— И какое же?

Архимандрит повернул к нему слепое лицо. И вдруг Артур понял: этот человек видит. Видит не глазами, но чем-то другим. И то, что он видит, заставляет его губы кривиться в гримасе боли и надежды одновременно.

— Ты, — сказал архимандрит. — Ты должен стать королем.

Тишина.

Свечи погасли.

И во тьме кто-то засмеялся. Тихо. Вкрадчиво. Как смеются демоны, когда слышат шутку, которую понимают только они.

Артур медленно выдохнул.

Он пришел за властью. Он пришел за местью. Он пришел, чтобы уничтожить своих врагов.

Но даже он не ожидал, что самая большая интрига этого вечера будет заключаться в том, что враг предлагает ему венец.

— Вы в своем уме? — спросил он.

— В своем ли уме тот, кто молится тридцать лет, глядя в пустоту? — Архимандрит шагнул вперед. Хрустнули колени. Старик опустился на каменный пол. — Я молюсь не за себя. Я молюсь за этот мир. И мне было видение. Рогатый король взойдет на трон, когда церковь будет гореть, а знать — тонуть в собственной крови. Это ты. Или не ты. Я не знаю. Но если ты не наденешь венец... его наденет тот, кто хуже.

— Хуже меня? — усмехнулся Артур. — Вы льстите.

— Твои рога — из плоти, — прошептал архимандрит. — У того — из стали. Ты хоть иногда сомневаешься. Тот — никогда. Ты убиваешь врагов. Тот будет убивать всех. Ты мне противен, Корвус. Но я выбираю меньшее зло.

Он протянул дрожащую руку. На ладони лежал перстень — королевская печать. Настоящая. С гербом дома Амальриков.

— Откуда это у вас? — Артур не взял перстень.

— Король вчера упал с лестницы, — архимандрит улыбнулся безгубым ртом. — Сломал позвоночник. Лекари говорят, не жилец. До утра не дотянет. А наследников нет. Всех, кто мог претендовать, мы... отсеяли. — Он кашлянул. — Зачистили. Остались только советники, которые передерутся за трон. И начнется гражданская война.

— А вы не хотите войны.

— Я хочу порядка. — Голос архимандрита стал твердым. — Даже если порядок этот будет держаться на рогах дьявола.

Артур смотрел на перстень. Золото блестело в полумраке. Стоило только протянуть руку...

— Что вы хотите взамен? — спросил он.

— Мою церковь не тронут.

— Это всё?

— И мою жизнь. — Архимандрит перекрестился. — Когда ты взойдешь на трон, я стану тебе помехой. Слишком много знаю. Слишком много видел. Ты захочешь меня убить. Поклянись, что не убьешь.

Артур наклонился. Близко-близко, почти касаясь ухом его губ. И прошептал:

— Я не клянусь. Я тебя убью, старик. Обязательно. И ты это знаешь.

— Знаю, — выдохнул архимандрит. — Но не сразу. Дай мне год. Год, чтобы подготовить паству. Год, чтобы увести церковь в подполье, если придется. А потом... потом делай что хочешь.

— Год? — Артур выпрямился. — Договорились.

Он взял перстень.

Он надел его на палец.

И в этот самый миг за окнами собора раздался крик. Нечеловеческий. Пронзительный. Будто сама ночь закричала от боли.

Архимандрит замер. Артур обернулся.

Через витражное окно он увидел, как загорелся его особняк. Огромный столб пламени взметнулся к небу, осветив всё вокруг багровым заревом.

— Что это? — прошептал архимандрит.

Артур медленно сжал кулак. Перстень впился в кожу. И он понял.

Они знали. Его враги знали, что он здесь. Воспользовались моментом. Гильдия — в огне. Гуннар — в карете перед собором. Его люди — разбежались или мертвы.

Он остался один. С перстнем. Со старым святым. И с армией, которая уже окружала собор, судя по топоту копыт и лязгу доспехов.

— Вы заманили меня в ловушку, — сказал Артур спокойно. Так спокойно, что архимандрит вздрогнул.

— Нет! Клянусь Всевышним...

— Ваш Всевышний сейчас ужинает в моем подвале. — Артур шагнул к выходу. — Не важно. Ловушка так ловушка.

— Что ты сделаешь?

Артур Корвус, глава гильдии, будущий король, человек с рогами под кожей, обернулся на пороге.

В его глазах горело такое, от чего архимандрит, видевший души, попятился.

— Я сделаю то, что умею лучше всего, — сказал Артур. — Я выживу. А потом я уничтожу всех, кто здесь был. Каждого солдата. Каждого советника. Каждого, кто молился о моей смерти.

— Но их тысячи!

— Тем вкуснее будет месть.

Артур вышел в ночь.

И там, под крики атакующей стражи, под звон мечей и запах горящей плоти, он впервые за долгие годы почувствовал, как его лоб пронзает острая боль.

Рога пробивали кожу.

Настоящие рога. Такие, что видели все.