Мунбин Мур – Рога и венец (страница 1)
Мунбин Мур
Рога и венец
«Говорят, что король должен быть святым. Говорят, что король должен быть демоном. Я был и тем, и другим. И ни тем, и ни другим. Потому что святость без жестокости — слабость. А жестокость без святости — смерть. Я носил рога, и на них держалась корона. Я носил корону, и под ней прятал рога. Меня боялись — я этого хотел. Меня ненавидели — я это заслужил. Меня любили — я этого не понимал. Но я правил. И я спасал. И я убивал. Не ради власти — ради покоя. Не ради справедливости — ради любви. Не ради себя — ради тех, кто верил в меня. И если ты читаешь эту книгу — значит, вера была не напрасна. Значит, я всё ещё жив. В этих строчках. В твоём сердце. В вечном споре между рогами и венцом.»
— Из дневников Артура Корвуса, короля с рогами, найденных в руинах старой столицы.
Глава 1. Плоть для трона
1.
Мясо в городе пахло по-разному. С рынка тянуло свежей кровью и укропом, из таверн — жиром и чесноком, а из подземелий Инквизиции — горелым железом и молитвами.
Артур Корвус ненавидел этот запах. Или любил. После пятнадцати лет, проведенных в седле, с мечом в одной руке и чужими жизнями в другой, он перестал различать разницу между любовью и отвращением. Они сплавились в нечто вязкое, что билось где-то под ребрами и называлось желанием. Желанием крови. Желанием власти. Желанием смотреть, как самые праведные люди на земле падают ниц перед тем, кого клеймили как исчадие ада.
Он стоял на балконе своего особняка в Верхнем городе, курил вонючую самокрутку из сушеной мяты — табак давно раздражал горло — и смотрел на шпиль Собора Семи Скорбей. Золотой купол горел в лучах заходящего солнца, будто само небо спустилось на землю, чтобы благословить праведников.
Артур усмехнулся.
Праведников, которые пять лет назад отправили его на Кордон. Праведников, которые выжгли клеймо на его правой лопатке, когда он был еще мальчишкой. Праведников, которые теперь заказывали у его гильдии убийства собственных епископов, потому что те слишком громко молились.
— Господин, — за спиной раздался скрипучий голос. Никогда не шелест шагов, всегда сначала голос. Камердинер Гуннар был одним из немногих, кто выжил после Артуровой чистоты. Хромой, полуслепой, но абсолютно, до мозга костей преданный. — Герцог Олден ждет в кабинете.
— Олден? — Артур не обернулся. — Тот самый, который обещал повесить меня на воротах, если я сунусь в его провинцию?
— Тот самый, господин. У него дрожат руки.
— Пусть подождут оба. И герцог, и его дрожащие руки. Еще кто?
— Архимандрит прислал гонца.
— Какого именно?
— Черного.
Артур замер. Самокрутка тлела между пальцами, прожигая кожу до красной корки, но он не чувствовал боли. Черный гонец — это не письмо. Это приглашение. Или приговор.
— Зажги свечи в малой зале, — сказал он наконец. — И налей мне красного. Не того, что из Лирама, кислятину. Возьми алойское.
— Там осталось три бутылки.
— Значит, после этой — две.
Гуннар поклонился, и Артур остался один. Солнце почти село, и огромный город внизу начал зажигать свои огни. Тысячи окон. Тысячи жизней. Тысячи душ, за которые шла торговая война не на жизнь, а на смерть.
Он знал, что захочет этот город. Скоро. Очень скоро.
Артур Корвус наконец повернулся и шагнул в полумрак коридора. Серебряные канделябры отражались в его глазах. В черных глазах, которые молва называла «провалами в преисподнюю».
И молва была недалека от истины.
2.
Кабинет герцога Олдена пах страхом. Химически чистым, едким страхом человека, который понимает, что переступил черту и теперь не знает, как вернуться обратно.
Герцог сидел в кресле у камина — из тех массивных дубовых кресел, которые должны демонстрировать власть, но на деле лишь подчеркивают тщедушность сидящего. Настоящая власть не нуждается в резных подлокотниках. Настоящая власть сидит на костях врагов или на горле мира.
Артур выбрал второе. Так было удобнее.
— Ваша светлость, — произнес он, входя, и герцог подскочил, едва не опрокинув графин.
— Корвус. Артур. Милорд. — Герцог заикался, перебирая титулы как четки. — Благодарю, что согласились... что нашли время...
— Не тратьте мое время, — мягко сказал Артур. Он прошел к бару, взял графин с алым, плеснул в бокал себе и в бокал герцогу. — Пейте. Вам нужно.
Герцог Олден — мужчина пятидесяти лет, с лицом, изъеденным оспой и интригами, — взял бокал дрожащей рукой. Выпил залпом. Кадык дернулся, как заячий хвост.
— Я в беде, — выдохнул он.
— Я знаю. Иначе вы не пришли бы к человеку, которого хотели повесить. — Артур сел напротив, вытянул длинные ноги к огню. — Ваш старший сын погиб в стычке с контрабандистами. Ваш второй сын — вы сами знаете где. В казематах Инквизиции за то, что трахал монашку, которая оказалась тайным агентом архимандрита. Ваша жена больна. Ваши вассалы готовятся выдвинуть вотум недоверия на Совете Пяти.
Герцог побелел.
— Откуда...
— Я плачу своим шпионам больше, чем вы тратите на содержание армии. — Артур улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. Вообще никогда. — Продолжать? Ваша дочь беременна от собственного кузена. Ваша шахта по добыче лазурита обрушилась вчера в полночь. А ваш казначей сбежал в южные провинции, прихватив казну, которую вы откладывали на подкуп членов Совета.
Герцог смотрел на него так, будто увидел воплощенный кошмар. И был прав. Артур Корвус и был воплощенным кошмаром для таких, как Олден. Для аристократов, которые думают, что их кровь синее, чем у других. Для священников, верящих, что их бог сильнее. Для королей, мнящих себя неприкасаемыми.
— Что вам нужно? — прошептал герцог. — Золото? Земли? Титул?
— Ничего из этого. — Артур допил вино. — Я хочу, чтобы вы проголосовали на Совете за отмену «Декрета о чистых землях».
Герцог вытаращил глаза. «Декрет о чистых землях» — закон, по которому все земли в радиусе ста лиг от столицы переходили в собственность короны. Это был план короля Амальрика Восьмого — ублюдка, слабоумного и жестокого, — чтобы выселить тысячу семей и построить на их месте новый дворец. Закон был непопулярен. Закон был безумен. Закон был подписан.
И Артуру он был нужен.
— Это... это самоубийство, — выдавил герцог. — Король прикажет отрубить мне голову.
— Король прикажет это сделать, — согласился Артур. — Поэтому вы сделаете это не вы. Вы найдете глупца. Заплатите ему. Пусть он голосует первым. А вы просто поднимите руку вслед за остальными. Стадо не бьют по одному. Стадо бьют по головам, когда оно уже разбежалось.
Тишина. Горящие поленья. Треск углей. И тихий, противный звук — герцог Олден плакал.
— Я не смогу, — прошептал он. — У меня нет сил.
Артур поднялся. Не спеша. Небрежно, как кот, который решил, что мышь слишком мелкая, чтобы тратить на нее когти.
Он подошел к герцогу, наклонился и шепнул на ухо:
— Ваша дочь беременна не от кузена. — Герцог замер. — Она беременна от меня. Поздравляю, ваша светлость. Скоро вы станете дедушкой наследника гильдии.
Герцог захрипел. Его лицо пошло багровыми пятнами. Он хватал ртом воздух, но не мог выдавить ни слова.
— Так что, — Артур выпрямился, поправил манжеты, — вы проголосуете, как я сказал. Или ваша дочь родит ребенка, которого знатный дом Олденов не сможет признать. Скандал. Позор. Лишение титула. И это только начало, герцог. Я очень изобретателен, когда речь идет о долгах.
Он оставил Олдена в кресле, сжавшегося в комок, и вышел из кабинета.
В коридоре Гуннар ждал с подносом, на котором лежала черная грамота с сургучной печатью в виде раскрытой ладони. Печать архимандрита.
— Он готов принять вас в полночь, — сказал камердинер. — Только вы. Без оружия. У Семистолпного зала.
— Без оружия? — Артур взял грамоту, сломал печать. Внутри было пусто. На черном шелке — одна фраза, выжженная серебром: *«Пришло время платить за венец.»*
— Господин, — голос Гуннара дрогнул впервые за пятнадцать лет. — Может, не стоит?
— Гуннар, — Артур сунул шелк в карман, — когда сажаешь свинью за стол, ты должен знать, что рано или поздно придет время резать. Вопрос только в том, кто кого.
— Вы идете?
— Иду. Но сначала — в подвал.
Гуннар побледнел.
— Господин, вы клялись больше никогда...
— Заткнись и приготовь карету.
Артур повернул к лестнице, ведущей вниз. Туда, где было темнее, чем в чреве кита. Туда, где стены плакали смолой, а пол был выложен плитами, каждая из которых весила ровно столько, сколько весил грех.
Он шел по коридору, и чем глубже он спускался, тем сильнее воздух становился тяжелым. Не сырым. Не затхлым. Тяжелым — будто сам мир давил на плечи, проверяя, не сломается ли позвоночник.