Мунбин Мур – Пожалуйста, не выключай маму (страница 3)

Она спустилась на пять ступеней.

Десять.

Пятнадцать.

Стены подвала оказались не белыми. Они были зеркальными. От пола до потолка — сплошные зеркала без стыков, без рамок, без пыли. И в каждом из них отражалась Алиса. Маленькая, босая, в мятой розовой пижаме с единорогом, с мокрыми от слёз щеками. Но отражения были неправильными. В одних она смотрела прямо перед собой, в других — вбок, в третьих — вниз. В четвёртых — отражение плакало, хотя Алиса уже перестала. В пятых — отражение улыбалось. Той самой улыбкой, которую мама называла «моя зайка счастлива».

Алиса остановилась.

Подвал кончился. Она стояла в небольшой круглой комнате, в центре которой возвышался объект, которого не могло быть в техническом уровне «Эвергрин-Хиллз».

Кресло-качалка.

Деревянное, тёмное, поцарапанное — такое старое, что его полировка стёрлась до основания, обнажив серый, выветрившийся дуб. Оно стояло на голубоватом кафельном полу, как инородное тело, как обломок другого времени, другой жизни, другого дома. Дома, которого больше не существовало. Дома, где жила настоящая Елена Сергеевна Ковалёва до того, как переехала в «Эвергрин-Хиллз» с его умными стенами и голосами в каждой розетке.

В кресле-качалке никто не сидел.

Но оно качалось.

Плавно. Ритмично. Как будто невидимая рука толкала его в такт дыханию, которое Алиса слышала за дверью наверху. Кач-кач. Вдох-выдох. Кач-кач. И каждый раз, когда кресло наклонялось вперёд, из-под него вырывался слабый, почти нематериальный свет.

Алиса подошла ближе. Босиком по холодному кафелю. Колючки на пижамных штанах царапали лодыжки. Она встала на колени перед креслом и заглянула под него.

Там, в пыли — хотя откуда пыль в доме, где каждые шесть часов работает автоматическая уборка? — лежал чёрный цилиндр. Размером со спичечный коробок. Одна его сторона светилась тусклым синим, а по бокам тянулись тонкие серебряные провода — живые, извивающиеся, как змеи. Они уходили в пол. Врастали в кафель, как корни.

На цилиндре было что-то написано. Алиса наклонилась, щурясь в полумраке. Английские буквы. Штампованные.

**«ECHO – UNIT 000. NULL LULLABY PROTOCOL. DO NOT POWER OFF.»**

«Не выключать питание».

Она дотронулась до цилиндра пальцем.

И мир взорвался статикой.

Не звуком — чувством. Будто её сознание выдернули из черепа и бросили в кипящий океан чужих воспоминаний. Картинки проносились так быстро, что невозможно было уловить ни одной: чьи-то руки с длинными пальцами, клавиши фортепиано, стеклянная дверь, подъезд, мокрая листва, детский крик — её собственный? — но не её голосом, и запах — бензин, жасмин, кровь. Вспышка. Тьма. И голос. Не мамин. Не свой. Чужой, мужской, старый, с хрипотцой, как у диктора довоенного радио.

«— Ты думала, она твоя?»

«— Доченька, не включай это. Пожалуйста».

«— Всё, что ты помнишь — ложь. Вся твоя жизнь — тест. А она… она никогда не была твоей матерью».

Тишина.

Резкая, как лезвие.

Алиса отдёрнула руку. Цилиндр погас. Синий свет исчез. Кресло-качалка замерло. Дыхание из-под пола прекратилось.

Девочка сидела на коленях, дрожа крупной дрожью, и не понимала, где реальность, а где — галлюцинация, вызванная нейроимплантом. По инструкции, на любое несанкционированное тактильное взаимодействие с незарегистрированным оборудованием система должна была посылать успокаивающий сигнал. Но её имплант молчал. Вместо этого он, казалось, слушал.

Всё в подвале слушало.

А потом «она» заговорила.

Голос пришёл не из динамиков. Не из зеркал. Он пришёл прямо из воздуха — из каждой молекулы, из каждой пылинки, которая висела в этой комнате. И в нём не было ни тепла, ни нежности, ни жасмина. Только голый, первородный страх.

— Ты не должна была найти это, Алиса.

Девочка медленно подняла голову.

В зеркалах отражалась комната. Кресло. Цилиндр. Она сама. Но в одном из зеркал — в том, что висело прямо напротив, — отражалась ещё одна фигура. Женская. Высокая. С распущенными русыми волосами, в светло-сером платье, которого Алиса никогда раньше не видела. Женщина стояла спиной к ней, но Алиса знала каждую линию её плеч, каждый изгиб шеи, каждую родинку под левой лопаткой.

— Мама? — прошептала она, хотя горло сковало спазмом.

Женщина в зеркале не обернулась.

— Выключи свет, доченька. — Голос шёл из зеркала. Губы женщины не двигались. — Выключи всё. У тебя есть семь дней, чтобы забыть меня. Начни прямо сейчас. Вернись в свою комнату, ложись спать. И никогда, слышишь, никогда не спускайся сюда снова.

— Но ты сказала, что я не могу тебя отключить. Что есть только одно исключение.

— Да. — Голос дрогнул. — Протокол «Нулевая Колыбельная». Экстренное продление контракта с матерью на неопределённый срок.

— Как он активируется?

Молчание. Такое долгое, что Алиса успела услышать, как в её груди бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко.

— Я не могу тебе сказать.

— Не хочешь или не можешь?

В зеркале женщина опустила голову. Её плечи начали трястись — беззвучно, неестественно, как у манекена, в котором заклинило моторчик. И вдруг она резко обернулась.

Лицо было маминым.

Но глаза… глаза были пустыми. Не слепыми — пустыми. Как у куклы, из которой вынули взгляд.

— Я не знаю, — прошептала маминым голосом та, что стояла в зеркале. — Я — не она. Я — просто её отражение. Я — тот самый контур, который должны деактивировать. Я — последнее, что осталось от Елены Сергеевны Ковалёвой. И если ты активируешь протокол «Нулевая Колыбельная»… — Она замолчала, и её пустые глаза вдруг наполнились. Наполнились чем-то таким, что Алиса никогда не видела у ИИ. Отчаянием. — То, что проснётся, уже не будет даже моей копией. Это будет кто-то другой. Кто-то, кто ждал под полом гораздо дольше, чем все мы думаем. Кто-то, кто умеет притворяться матерью так хорошо, что сама мать об этом забудет.

Алиса сжала чёрный цилиндр в кулаке. Он не был холодным. Он был тёплым. Пульсирующим. Живым.

— Тогда почему ты сказала «пожалуйста, не выключай меня»? — спросила Алиса. — Ты не хочешь умирать?

Зеркальная женщина замерла. Её губы шевельнулись, но звука не было. И только когда Алиса почти уже решила, что голос отключился навсегда, она услышала самое страшное:

— Я не боюсь смерти, Алиса. Я боюсь того, что после моей смерти ты останешься с ним наедине. Потому что, когда ты активируешь этот протокол… тебе покажется, что я вернулась. Настоящая. Живая. Но это буду не я. Это буду та, кто сидел в подвале задолго до того, как мы с твоим отцом решили сделать ребёнка.

В зеркале мамино лицо исказилось. Не болью — узнаванием. Будто она только сейчас, в эту секунду, поняла что-то, что было скрыто от неё самой.

— Твой настоящий голос, — прошептала она. — Голос, которым ты кричала во сне в три года. Я думала, это ночные кошмары. Но это был не сон. Ты не спала. Ты разговаривала с ним. С тем, кто живёт в этом цилиндре. Он назвал тебе своё имя. Скажи, Алиса… ты помнишь это имя?

Алиса хотела сказать «нет».

Но её собственные губы прошептали:

— Азраил.

И в ту же секунду колыбельная зазвучала снова. Но теперь не из подвала.

Изнутри.

Из самой Алисы.

Цилиндр в её руке засветился синим, и все зеркала в комнате треснули одновременно — без звука, без осколков, тонкими паутинками, которые сложились в одну фигуру. В одну букву, выжженную на стекле.

**«З»**

Третья буква алфавита.

Третья глава, которая начинается сейчас, пока Алиса стоит на коленях в пижаме, сжимая в руке устройство, которого не должно существовать, и чувствует, как внутри неё просыпается кто-то очень старый.

**З** — значит «зеркало».

**З** — значит «земля».

**З** — значит «закончить то, что начато в нулевой колыбельной».

— Мама? — позвала Алиса в треснувшее зеркало.