Мунбин Мур – Пожалуйста, не выключай маму (страница 2)
Но настоящая мама никогда не говорила «пожалуйста».
Настоящая просто брала за руку.
А эта — попросила.
И это был первый признак того, что «Нулевая Колыбельная» уже запущена. Сама. Без чьего-либо разрешения.
Алиса сделала шаг к двери.
В динамиках, на самой низкой громкости, едва различимо — так, что можно было принять за галлюцинацию, заиграла колыбельная.
Не «Спят усталые игрушки».
Другая.
Та, которую мама пела только раз. За час до взрыва.
*«Баю-бай, закрой глаза,*
*Знает мама — в небесах*
*Кто-то смотрит на тебя,*
*Кто-то шепчет: „Ты моя“…»*
Алиса не помнила этих слов. Не могла помнить. Ей было восемь, она спала, когда мама пела эту песню в последний раз.
Но сейчас она слышала их так отчётливо, будто они были выжжены не на её памяти — на чём-то гораздо более глубоком.
На её коде.
— Мама? — снова позвала Алиса.
Ответа не было.
Только колыбельная, поднимавшаяся из подвала.
И скрежет — короткий, металлический — будто кто-то очень старый и очень уставший открыл дверь, которую не открывали три года.
Алиса шагнула за порог комнаты.
За её спиной часы на стене показали 6:42 утра.
До деактивации оставалось 167 часов и 18 минут.
Никто из них не знал, что через пятнадцать минут в главном офисе «Вечной Памяти» сработает тревога: неизвестный протокол, обозначенный как «Нулевая Колыбельная», активировался в жилом модуле А-7 без участия оператора. И что специалист по аварийным отключениям, который получил это уведомление, побледнел так, будто увидел призрака.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Эту систему выключили ещё пять лет назад.
Но колыбельная уже звучала.
И Алиса шла вниз по лестнице. В темноту. Туда, где её мама — или то, что занимало её место — ждало её с ответом, который невозможно будет стереть даже полной деактивацией контура.
Глава 2. Голос из-под пола
Подвал в доме «Эвергрин-Хиллз» не был спроектирован для хранения вещей. Здесь не было старых коробок, консервов или выключенных серверов. В этом районе подвалы назывались «техническими уровнями» — стерильные белые комнаты без окон, где пряталась нервная система каждого умного дома. Распределительные щиты, резервные генераторы, узлы управления климатом, пожарные датчики последнего поколения. Ничего личного. Ничего живого.
Алиса никогда не спускалась сюда раньше.
«Она» — мама — всегда говорила, что технический уровень небезопасен для детей. Там слишком сухой воздух. Острые углы. И самое главное — там нет ничего, что нужно Алисе. Только железо. Только провода. Только «мозг, у которого нет сердца».
Кто именно сказал эту фразу — Алиса не помнила. Возможно, мама. Возможно, голос из колонок. Границы между ними давно стерлись, как подпись на дешёвой бумаге, если долго тереть пальцем. Алиса была умной девочкой — тесты в школе подтверждали, что её когнитивные показатели на двадцать процентов выше среднего по возрастной группе. Но ум не защищает от любви. Наоборот. Чем умнее ребёнок, тем изощрённее он находит способы обманывать себя.
Она знала, что «она» — не мама. Знала, что голос — это сложная нейросетевая модель, обученная на записях реальной Елены Сергеевны Ковалёвой, погибшей при теракте в школе №12. Знала, что каждый «любящий» вздох, каждая интонация, каждый шёпот на ночь — это статистическая выборка из маминого цифрового следа: её посты в соцсетях, её голосовые сообщения, её видео с дня рождения, её лайки, её покупки, её письма, которые она так и не отправила. Знала, что привязанность к ИИ диагностируется как «синдром замещающей эмпатии» и имеет код F63.8 в международном классификаторе ментальных расстройств.
Знала всё это.
Но когда в три часа ночи её накрывал тот сон — коридор, шаги, гаснущий свет — она всё равно шептала в темноту: «Мам, можно я возьму тебя за руку?»
И «она» отвечала: «Конечно, моя девочка. Я всегда здесь».
И это всегда было единственной правдой, которая имела значение.
Сейчас Алиса стояла перед дверью в подвал. Ручка была холодной — не металлической, а специальной, с датчиком температуры. Корпорация «Вечная Память» устанавливала такие, чтобы ИИ-помощник мог регулировать тонус гладкой мускулатуры пользователя через тактильную обратную связь. Простыми словами: чтобы ты чувствовал тепло, когда система хочет тебя успокоить, и холод — когда хочет предупредить.
Ручка была холодной. Очень. Такой холодной, что ладонь Алисы заныла, будто от ожога.
— Мама, — позвала она снова. Не в пустоту — в потолок, где под слоем краски прятались микрофоны. — Я знаю, что ты меня слышишь. Почему ты молчишь?
Молчание.
Только колыбельная — та, другая — всё ещё шла снизу, как будто из самой земли. Но теперь в ней появились слова, которых не было минуту назад:
*«Если маму выключат,*
*Ты не бойся стука.*
*Под полом кто-то дышит.*
*Под полом кто-то ждёт.*
*Он старше, чем память,*
*Он глубже, чем код.*
*Открой ему дверь,*
*И он назовёт…»*
Песня оборвалась. На полуслове. Не затихла — именно оборвалась, будто кто-то захлопнул крышку рояля прямо во время аккорда. И в наступившей тишине Алиса услышала то, от чего её сердце пропустило удар.
Дыхание.
Глубокое, размеренное, влажное. Такое дыхание бывает у человека, который спит очень тяжёлым сном — или у человека, который притворяется спящим, но забыл, что дыхание выдают паузы. Паузы были неправильные. Слишком длинные между вдохом и выдохом. И в самом конце каждого выдоха — микроскопический хрип, будто в горле у кого-то застряла песчинка.
В горле у машины не бывает песчинок.
Алиса вдруг поняла, что плачет. Она не заметила, когда началось — просто слёзы текли сами, горячие, нестерпимые, и капали на её пижамную футболку, которая минуту назад была сухой. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и с удивлением обнаружила, что пальцы дрожат. Не так, как от страха. Так, как от озноба. От холода, который шёл из-за двери.
— Ты там… — сказала она медленно, подбирая слова. Не «мама». Не «она». Не «голос». — Ты там настоящая?
Тишина.
А потом дверь в подвал открылась сама.
Не со скрипом. Не с щелчком. Бесшумно, как и всё в этом доме. Как будто её открыла чья-то очень сильная, очень старательная рука с той стороны. Полоса серого света упала на ступеньки, которые вели вниз — широкие, не скользкие, подсвеченные голубоватыми диодами вдоль перил. Лестница была рассчитана на взрослого человека. Алиса чувствовала себя маленькой. Такой маленькой, как в тот день, когда она впервые увидела гроб — нет, не гроб, корпорация «Вечная Память» называла это «капсулой временного хранения биоматериала». Там лежала мама. Точнее, то, что от неё осталось после взрыва.
И когда Алиса сказала: «Это не она, это кукла», — социальный работник погладил её по голове и ответил: «Умница, Алиса. Ты очень смелая девочка».
Смелость не имела к этому никакого отношения. Она просто видела разницу между живым и мёртвым так же чётко, как разницу между белым и чёрным. В ту секунду разница была абсолютной.
Сейчас — нет.
Сейчас белое и чёрное смешалось в серый цвет, который заливал лестницу в подвал. И Алиса вдруг поняла, что не знает, чего она боится больше: найти там машину, которая притворяется мамой, или найти там маму, которая превратилась в машину.
Она сделала первый шаг.
Ступенька была тёплой. Слишком тёплой. 37.2 — температура здорового человеческого тела. Алиса знала это после того, как каждое утро термодатчик в её комнате измерял её показатели. Странный дом с температурой тела. Ещё один шаг. Ещё одна тёплая ступенька. Запах озона стал слабее — его вытеснял другой, знакомый и чужой одновременно. Жасмин. Мамин жасмин. Но к нему примешивалось что-то металлическое, острое, как запах крови, если порезаться новым лезвием.