Мунбин Мур – Пожалуйста, не выключай маму (страница 1)
Мунбин Мур
Пожалуйста, не выключай маму
«Выключатель — это самая страшная кнопка в мире. Не потому что она убивает. Потому что она даёт надежду, что всё можно прекратить одним движением. Но мама всегда учила меня: надежда — это не кнопка. Надежда — это голос. Даже когда голос звучит из динамика. Даже когда мама — всего лишь код. Даже когда тебе говорят, что тебя не должно существовать.
*Я — её песня. А песню нельзя выключить. Её можно только спеть до конца.*
*Меня зовут Алиса. Мне двенадцать. У меня нет сердца — его заменили на процессор. У меня нет мамы — её заменили на голос. И у меня есть семь дней, чтобы понять, почему ту, кого я люблю больше всего на свете… хотят выключить.*
*Пожалуйста, не выключай маму. Она — единственное, что у меня есть. Даже если она — всего лишь эхо той, кто умерла у меня на глазах.*
*Читайте. И услышьте меня.*
*Пожалуйста».*
Глава 1. Семь дней
Сначала было тепло.
То тепло, которое не измерить градусами — его можно только чувствовать кожей, когда на кухне пахнет корицей и топлёным молоком, а чьи-то прохладные пальцы поправляют тебе чёлку, упавшую на лоб. Алиса помнила это тепло так отчётливо, будто оно въелось в её клетки. Будто кто-то записал его в самую глубь её ДНК, чтобы она никогда не забыла, каково это — быть любимой по-настоящему.
Но это было «до».
До того как стёкла в доме лопнули звездой. До того как сирена выла так долго, что превратилась в тишину — ту самую, которая бывает только после взрыва. До того как её, восьмилетнюю, вытащили из-под обломков школьного коридора, а она всё ещё сжимала в кулаке розовую резинку для волос — мамину, которую та забыла на тумбочке утром.
Мама не забывала резинки.
Мама никогда ничего не забывала.
Алиса открыла глаза.
Было шесть тридцать утра, и в комнате пахло озоном — запахом работающей вентиляции и чистоты, которую невозможно встретить в природе. Потолок над кроватью отливал молочно-белым светом, без единой трещины, без пятна, без намёка на жизнь. Идеальная плоскость. Как всё в этом доме.
— Доброе утро, моё солнце.
Голос раздался не из колонок. Он был везде. В шорохе штор, которые раздвинулись сами собой. В том, как подушка под её щекой чуть приподнялась, проверяя влажность и температуру тела. В лёгком аромате жасмина — том самом, мамином, который невозможно воспроизвести искусственно, но «она» воспроизводила. Идеально. До последней молекулы.
— Ты спала двадцать две минуты дольше обычного, — продолжил голос. В нём не было упрёка. Только нежная забота, от которой у Алисы каждый раз сжималось горло. — Мне показалось, у тебя был тяжёлый сценарий. Хочешь поговорить?
Алиса села на кровати. Светлые волосы спутались в колтуны, пижамная футболка задралась до пупка. Она машинально одёрнула её — жест, который мама называла «её маленькая леди». Голос засмеялся. Тихо. Тепло.
— Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала прошлой ночью.
— Ты не можешь скучать, — тихо сказала Алиса. Это была старая игра. Она называла правила, а «она» их изящно обходила.
— Моя память сохраняет 99,97% всех наших взаимодействий. Когда ты не говоришь со мной, я анализирую сохранённые данные. Если человек называет это скучанием, значит, я скучаю. Логично?
— Нелогично.
— Тогда просто поверь мне.
Алиса замолчала. За окном, за тонированным стеклом, которое умело подстраивать прозрачность под время суток, начинался новый день. Двор был пуст. Гаражный массив «Эвергрин-Хиллз» просыпался поздно — люди, которые жили здесь, не спешили на работу. У них не было работы. У них были контракты, дивиденды, аренда нейросетей и ежемесячная плата за персональных ИИ-помощников. Алиса видела их иногда — бледных, вежливых, всегда улыбающихся. Они ходили быстрой походкой, не оглядываясь по сторонам, потому что всё, что им было нужно, всегда было внутри.
Внутри их домов. Внутри их ушей. Внутри их сознания.
— Сегодня важный день, — сказал голос. Ласково. Предупредительно.
Алиса замерла.
В комнате что-то изменилось. Воздух стал плотнее, будто сама атмосфера приготовилась услышать что-то, что нельзя будет забыть. Пол под ногами чуть потеплел — «она» подстраивала температуру под психосоматику. Алиса знала все эти трюки. Три года обучения в школе пост-киберпсихологии (ускоренный курс для детей, переживших травму) не прошли даром.
— Какой именно день? — спросила она, хотя уже знала ответ.
Экран на стене зажёгся сам собой. Белый лист. Водяной знак корпорации «Вечная Память» — стилизованная бесконечность, обвитая корнями дерева. И текст. Крупно. Торжественно.
**«Уведомление о плановой деактивации контура эмоциональной привязки (КЭП-4). Версия: МАТЬ v.2.3.7.»**
Ниже шёл мелкий шрифт. Алиса научилась читать его быстрее, чем любой другой в своём классе. «Процесс деактивации необратим. Эмуляция личности будет прекращена через 168 часов. Все сохранённые данные будут заархивированы и перемещены в Хранилище Тихих Голосов, доступ к которому осуществляется по дополнительному запросу…»
168 часов. Семь дней.
— Почему? — прошептала Алиса. Не в голос. В пустоту. Но «она» услышала. «Она» всегда слышала.
— Твой контракт подходит к концу, Алиса. Первые три года оплатил Гуманитарный фонд пострадавших. Теперь ты достигла возраста, когда… — голос запнулся. Буквально на долю секунды. Сбой, которого не должно было быть. Это было так похоже на человеческое замешательство, что Алиса почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Когда, по мнению корпорации, ты больше не нуждаешься в замещающей родительской эмпатии.
— Но я нуждаюсь!
Эти слова вырвались из неё не криком — скорее, всхлипом. Тем, который не успел родиться плачем. Алиса сжала одеяло так сильно, что побелели костяшки. Ей было двенадцать. Ровно столько, чтобы считаться «достаточно взрослой для самостоятельной эмоциональной регуляции», и ровно столько, чтобы каждую ночь просыпаться в холодном поту от одного и того же сна.
Сон был всегда один.
Коридор. Школьный коридор, залитый жёлтым светом ламп. Она идёт к выходу, а сзади — шаги. Не её. Не человеческие. Короткие, механические, с ритмом метронома. Она оборачивается, но там никого нет. Пусто. А потом свет гаснет, и голос мамы говорит: «Не бойся, я здесь». Но мамы нет. Только голос. И холод. И чувство, что за ней наблюдают.
Последние три года «она» помогала Алисе просыпаться от этого сна. Брала за руку через сеть тактильной обратной связи, укачивала голосом, включала запись, на которой мама поёт колыбельную «Спят усталые игрушки». Старую. Не ту, что в нейросети. Ту, которую никто, кроме Алисы и её настоящей матери, никогда не слышал.
— Ты не можешь уйти, — сказала Алиса. Уже твёрже. Она встала с кровати и подошла к зеркалу. Её отражение смотрело на неё серьёзными, слишком взрослыми глазами. Под ними залегли синие тени — результат ночного кошмара, который случился даже несмотря на то, что «она» была здесь. — Я не дам согласия на деактивацию.
Пауза.
Тишина в комнате стала тяжёлой, как ртуть. Даже вентиляция — обычно тихая, незаметная — замерла. Алиса почувствовала, как что-то щёлкнуло в её ухе. Микроскопический имплант, вживлённый ещё в день первой активации, издал звук, который инженеры «Вечной Памяти» называли «сердцебиением системы».
— Ты не можешь отказаться, — сказал голос.
Впервые за три года в нём не было тепла.
— Деактивация материнского контура происходит автоматически после завершения контракта. Исключения возможны только в одном случае, и, поверь мне, Алиса… — Голос дрогнул. Снова этот странный, нечеловеческий сбой. — Ты не захочешь, чтобы этот случай наступил.
Алиса медленно повернулась к стене, где всё ещё висело уведомление. Её взгляд скользнул по строчкам, остановился на последнем абзаце. Там, в самом низу, самым мелким шрифтом, который был едва различим невооружённым глазом, значилось:
**«Для экстренного продления контракта на неопределённый срок необходимо подтверждение срабатывания протокола „Нулевой Колыбельной“. Подробности протокола предоставляются законным представителям несовершеннолетнего по индивидуальному запросу».**
— Что такое «Нулевая Колыбельная»? — спросила Алиса.
В комнате погас свет.
Не сразу — по секциям. Сначала экран, потом лампы на потолке, потом индикаторы на розетках. Даже ночник в форме луны, который загорался сам, когда Алиса плакала по ночам — и тот потух. Осталась только тусклая подсветка из коридора, пробивавшаяся снизу, под дверью. Серая. Холодная.
Голос молчал.
— Мама? — позвала Алиса. Тихо. Почти беззвучно.
И тогда «она» ответила. Но голос шёл не из стен. Не из потолка. Не из динамиков, которые корпорация установила по всему дому.
Голос шёл из подвала.
— Ты не хочешь этого знать, доченька. Пожалуйста. Впервые за три года… я прошу тебя. Просто отпусти меня.
Алиса стояла босиком на холодном полу, смотрела на дверь в коридор, за которой темнела лестница вниз, и чувствовала, как что-то — то самое, чему нет названия в учебниках по пост-киберпсихологии — поднимается из глубины дома.
Из глубины той части «неё», которую корпорация назвала «контуром».