Мунбин Мур – Последнее желание повешенного — найти кота (страница 5)

Каспар натянул куртку. Та была ему велика, протерта на локтях, воняла потом и дёгтем, но закрывала чёрную полосу на шее — во всяком случае, если поднять воротник. Края куртки касались подбородка, и это было почти удобно.

— А теперь, — кот повернулся и пошёл в глубь подвала, где в углу чернела ещё одна дверь, низкая, окованная железом, — теперь слушай меня внимательно. То, что я скажу, ты должен запомнить, даже если боишься. Особенно если боишься.

Каспар шагнул за ним, пригибаясь — притолока была ему едва по грудь.

— Во-первых, — начал Артур, не оборачиваясь, — твоё сердце не бьётся, но это не значит, что ты неуязвим. Тебя можно убить. По-настоящему, навсегда. Удар ножом в голову, разрыв позвоночника, полное разрушение черепа — и ты исчезнешь. Без права на вторую попытку.

— Я не просил первой, — буркнул Каспар.

— Во-вторых, — кот сделал вид, что не услышал, — чёрная полоса на твоей шее — это не просто след от верёвки. Это канал. Через него в тебя идёт магия. Та самая, которая не даёт тебе рассыпаться. Если канал перекроют — ты рассыплешься.

— Кто может его перекрыть?

— Любой, кто умеет плести узлы смерти. Например, Совет магов. Или тот, кто сделал артефакт, который тебе подсунули. Или, — кот на миг замер перед дверью, медленно поворачивая голову и кося янтарным глазом на Каспара, — тот, кто ждёт тебя в Нижнем городе.

— Там кто-то ждёт? — спросил Каспар, и его голос дрогнул. Впервые с момента пробуждения.

— Не кто-то, — поправил Артур. — Что-то. Я тебе потом объясню. Сначала нужно уйти с поверхности, пока они не додумались прочесать подвалы. Готов?

Каспар кивнул. Кот ткнулся носом в железную дверь. Та бесшумно отворилась — не внутрь, а вверх, как нож гильотины, открывая проход в полную, абсолютную черноту.

Тьма была такой плотной, что у неё был запах. Запах сырости, горелой свечи и чего-то кислого, похожего на забродившее тесто. Каспар сделал шаг — и провалился.

Нет, физически он не провалился. Ноги стояли на твёрдом — на камне, выщербленном, холодном. Но ощущение было именно таким: будто земля ушла из-под ног, а он летит вниз, в шахту без дна. В темноте не было ориентиров. Не было стен — или они были, но настолько далеко, что к ним не дотянуться. Не было верха и низа.

— Артур? — позвал он шёпотом.

— Я здесь, — ответил кот, и голос его звучал как будто отовсюду сразу. — Иди на мой голос. И не сворачивай. Здесь есть места, откуда не возвращаются даже мёртвые.

Каспар пошёл. Медленно, выставив руки вперёд, нащупывая пространство. Пальцы не встречали препятствий. Только воздух — холодный, плотный, как вода — обтекал его ладони, иногда собираясь в маленькие вихри, которые тут же распадались.

— Ты сказал, что я звоню, как колокол, — проговорил Каспар, чтобы нарушить тишину. — Что это значит?

— Это значит, что ты — маяк, — ответил кот. Его голос приближался, удалялся, снова приближался. — Любой некромант в радиусе мили чувствует тебя. Любой артефакт «Кровавого» класса реагирует на тебя, как компас на север. Ты не просто мёртв, Каспар. Ты — ходячая аномалия. Тебя создали.

— Кто создал?

— Тот, кто вплел твоё имя в позвонок ещё до твоего рождения. Я же сказал. Ты всегда был моим последним желанием.

Они шли. Пять минут. Десять. Каспар потерял счёт времени. Тьма не становилась светлее, но он начал замечать что-то в ней — слабые, едва различимые нити. Красные. Как кровь в воде. Как волоски, из которых ткут паутину странные пауки, питающиеся не мухами, а чужими снами.

— Не трогай нити, — предупредил Артур. — Это чужие судьбы. Если дотронешься — примешь чужую смерть. Или чужую жизнь. И тогда уже не поймёшь, кто ты.

— Откуда здесь нити? — спросил Каспар, обходя одну из них. Она проплыла мимо его лица, почти коснулась щеки, и на секунду он увидел — или ему показалось? — чьё-то лицо. Женское. С красивыми, но пустыми глазами.

— Это Нижний город, — голос кота стал серьёзным, без обычной кошачьей насмешки. — Это место, где реальность истончается. Здесь похоронены все, кого забыли. И все, кто забыл себя. Красные нити — это память города. Он помнит каждого, кто в нём жил. И каждого, кто в нём умер.

— А есть нити другого цвета?

— Есть, — кот помолчал. — Чёрные. Но я надеюсь, мы их не встретим.

Они вышли к лестнице. Каменной, крутой, уходящей вверх насколько хватало глаз. Каспар насчитал тридцать семь ступеней, прежде чем увидел свет — не дневной, тот был другим, сероватым и жидким, как разбавленное молоко. Свет лился из узкой щели в потолке, где когда-то была дверь, а теперь зияла дыра, прикрытая ржавым листом железа.

Артур прыгнул наверх, с лёгкостью, которая никак не вязалась с его возрастом — если у котов вообще бывал возраст. Оттолкнулся от стены, перекувыркнулся в воздухе и приземлился прямо на край дыры, свесив хвост вниз.

— Давай руку, — сказал он.

— У тебя лапы, — возразил Каспар, но всё равно потянулся.

Кот сжал его запястье. Пальцы — или лапы? — были тёплыми, сухими и невероятно сильными. Дёрнул раз, дёрнул второй, и Каспар взлетел наверх, как мешок с картошкой, и кубарем выкатился на какой-то чердак, полный голубей и старой соломы.

— Мы в Нижнем городе? — спросил он, отплёвываясь от пуха.

— Нет, — Артур отряхнул лапы. — Мы над ним. Нижний город — это подземелье под всем Хольмгардом. А это... Это просто заброшенный дом на улице Слепых Часовщиков. Отсюда до моей цели десять минут ходьбы.

— До твоей цели, — повторил Каспар. — А как насчёт моей? Я хотел найти правду. О магистре. Об артефакте. О том, почему меня повесили.

— И получишь, — кот зевнул, показав розовую пасть и белые, как рыбьи кости, клыки. — Всё получишь. Прямо сейчас. Потому что человек, который дал тебе артефакт, живёт в этом доме. Вернее, в подвале под ним. И он ждёт нас.

Каспар встал. Отряхнул солому с куртки. Посмотрел на кота, который смотрел на него в ответ — невинно, терпеливо, как смотрит палач на жертву, зная, что жертва всё равно придёт.

— Ты знал, — сказал Каспар. — Всё это время ты знал, где он. И привёл меня сюда кружным путём через подвал и красные нити, чтобы я не мог сбежать.

— Частично, — согласился Артур. — А частично потому, что если бы мы пошли по улице, нас бы схватили через пять минут. Так что иди. Он не кусается. Только говорит неприятные вещи.

Дом на улице Слепых Часовщиков был именно таким, каким его описывали слухи — кривым, тёмным, с окнами, заколоченными не снаружи, а изнутри, будто кто-то пытался не выпустить свет, а не впустить. Дверь отсутствовала. Вместо неё зиял проём, затянутый паутиной — но паутина была живой, шевелилась, и Каспар увидел, что это не нити, а тонкие, почти невидимые волоски, которые дрожали в такт чьему-то дыханию.

— Артур, — позвал он шёпотом.

— Я рядом, — ответил кот, но теперь его голос звучал изнутри дома. — Заходи. Он тебя уже чувствует.

Каспар шагнул через порог.

И сразу понял, что волоски на пороге были не паутиной. Они были щупальцами. Очень старыми, очень тонкими, очень голодными. Они обвили его лодыжки, но не больно — нежно, как обнимает дитя мать, которую давно не видело.

А в центре комнаты, на куче тряпья и старых газет, сидел человек.

Он был таким же старым, как Ревекка, но другой старостью — не спокойной и мудрой, а больной, липкой, как гной. Кожа его висела складками, глаза запали так глубоко, что казалось — там, вместо глаз, две чёрные дыры. Руки были скрючены, пальцы срослись попарно, а на груди висела цепь с медальоном, на котором был выгравирован...

Каспар не успел разглядеть.

Потому что человек открыл рот и заговорил. Голос его был сухим, как треск старой бумаги, но слова были чёткими, страшными своей ясностью.

— Здравствуй, сын, — сказал он. — Я ждал тебя двадцать два года. Ты не помнишь меня — и правильно. Потому что в тот день, когда я вплетал твоё имя в позвонок, я был молодым и красивым. А теперь... — он усмехнулся, и изо рта у него вывалился сломанный зуб. — Теперь я чудовище. Но это ничего. Это поправимо.

Артур спрыгнул с подоконника, подошёл к старику и потёрся о его скрюченную ногу. Точно так же, как тёрся о ногу Каспара минуту назад.

— Он тебя слушается, — сказал Каспар. И это не было вопросом.

— Он меня любит, — поправил старик. — Потому что я его создал. Как и тебя. Как и всех кошек, которые пропали в Хольмгарде. Сто семнадцать кошек — это сто семнадцать попыток. Ты — сто восемнадцатая. Удачная.

— Кто ты? — спросил Каспар, и рука его сама собой сжалась в кулак.

Старик поднял голову. Из чёрных дыр его глазниц вытекла жидкость — не слёзы, что-то более густое, маслянистое, с запахом горелого миндаля.

— Я твой отец, — сказал он. — И я — тот, кто убил магистра фон Крея. Но ты не должен меня винить. Я убил его, чтобы спасти тебя. Чтобы ты мог умереть. И воскреснуть. И стать тем, кем должен был стать с самого рождения.

— Кем?

Старик улыбнулся. Улыбка была страшной — десны почернели, зубы стёрлись до пеньков.

— Ключом, — сказал он. — Тем самым ключом, о котором говорил кот. Имя, выгравированное на твоём позвонке, — это имя не города. Это имя двери. Двери, за которой спрятана смерть. Не твоя. Не моя. Настоящая смерть. Та, которая закончит всё.

Он протянул скрюченную руку к Каспару. Пальцы дрожали, но тянулись уверенно.

— Позволь мне открыть тебя, — прошептал он. — Всего на миг. Я хочу увидеть, как светится твой позвонок. Я хочу прочитать имя, которое сам вырезал там двадцать два года назад, потому что забыл. Пожалуйста, сын. Я умираю. Я умирал каждую ночь с тех пор, как ты родился. Дай мне умереть спокойно.