Мунбин Мур – Последнее желание повешенного — найти кота (страница 6)

Каспар смотрел на него. На кота, который сидел у ног старика и терпеливо ждал. На щупальца-волоски, которые всё ещё обвивали его лодыжки, ласковые, как мать. На чёрные дыры глаз, из которых текла маслянистая жидкость.

И в этот момент — когда он почти уже шагнул вперёд, почти уже протянул руку, — левая ладонь заныла с такой силой, что Каспар вскрикнул.

Чужой, — пронеслось в голове. И голос был не его.

Боль была не физической. Она была информацией. Ладонь — его чёртова чувствительная ладонь, которая всегда видела проклятые артефакты, — орала на пределе слышимости:

«Это не человек. Это не отец. Это маска. Сними маску».

Каспар отшатнулся.

Старик дёрнулся следом, но щупальца на лодыжках вдруг стали жёсткими, удерживая его на месте.

— Не бойся, — прошептал старик, и голос его изменился. Стал моложе. Глубже. — Не бойся, Каспар. Я правда твой отец. Просто... не совсем человек. Уже нет.

Он поднёс руку к лицу. И медленно, с неприятным влажным звуком, сдёрнул кожу.

Под ней было не лицо.

Под ней был кто-то другой. Кто-то, кого Каспар никогда не видел, но почему-то узнал сразу. Потому что это лицо было на всех портретах, которые висели в Ратуше. На всех монетах, которые чеканил Монетный двор. На всех официальных документах, которые Каспар когда-либо подписывал, даже не глядя.

— Здравствуй ещё раз, Берг, — сказал человек под маской. — Меня зовут Эдвин фон Крей. Магистр, которого ты убил. Или которого, по официальной версии, убил ты.

Он улыбнулся, и в улыбке его не было ничего человеческого.

— Не волнуйся. Я не умер. Я просто надел другую шкуру. Как Артур. Как все мои кошки. И теперь я хочу, чтобы ты сделал то же самое. Надень мою смерть, Каспар. Она тебе к лицу.

Кот зашипел. Впервые за всё время. Зашипел не на Каспара — на того, кого называл своим создателем.

— Ты обещал, — голос Артура был низким, вибрирующим, полным ярости. — Ты обещал, что не тронешь его.

— Я не трону, — ответил фон Крей. — Я просто попрошу. А он сам выберет. Не правда ли, Каспар? Сам выберешь?

Он шагнул вперёд, и пол под его ногами заскрипел, как старая виселица.

А снаружи, за стенами дома, уже гремели голоса — стражники нашли их. И маги. И кто-то третий, чьё присутствие Каспар почувствовал кожей, — огромный, медленный, холодный, как ледник, который ползёт на город.

Красные нити, о которых говорил Артур, вдруг стали видимы. Они пронизывали стены, потолок, пол — и все они вели к магистру фон Крею, как к пауку, который сплёл эту сеть столетия назад.

— Выбор, — прошептал Каспар, глядя в лицо своего убийцы. — Какой у меня выбор?

— Простой, — фон Крей поднял руку, и в ней оказался нож. Не обычный — с лезвием из того же чёрного металла, что и верёвочный след на шее Каспара. — Либо ты отдаёшь мне свой позвонок. Либо я вырезаю его сам, но тогда ты не переживёшь процедуру. Артур не даст мне врать — правда, мальчик?

Кот молчал. И его молчание было страшнее любого ответа.

— Я так и думал, — фон Крей улыбнулся. — Ну что, Каспар Берг? Ты хотел найти кота. Ты нашёл. Теперь пора платить по счетам.

И в этот миг где-то далеко — или, может быть, очень близко — пробили часы. Старая Ратуша отбивала полдень. У Каспара оставалось шесть с половиной часов.

Он посмотрел на нож. На старика-магистра. На кота, который сжался в комок и смотрел на хозяина глазами, полными слёз. Кошачьих слёз, которые пахли морем и кровью.

И сделал выбор.

Глава 4. Ключ из плоти

Выбор, который сделал Каспар Берг, нельзя было назвать храбрым. Он не был благородным. Он не был даже осознанным в полной мере. Это был выбор утопающего, который хватается не за соломинку, а за лезвие топора — потому что лезвие хотя бы острое, и оно может разрезать верёвку на шее.

Он шагнул не к магистру.

Он шагнул к коту.

Левой рукой — той самой, чувствительной, которая всегда видела проклятые артефакты, — Каспар схватил Артура за загривок. Шерсть под пальцами была горячей, почти обжигающей, и ладонь заныла с новой силой, но теперь эта боль была не сигналом тревоги. Это было узнавание. Как будто рука наконец встретила то, для чего была создана.

— Отпусти его! — крикнул фон Крей, и его молодое лицо на дряхлом теле исказилось гримасой, в которой смешались ярость и страх. — Ты не понимаешь, что делаешь!

— Понимаю, — сказал Каспар. — Ты создал его. Ты создал всех кошек. Ты создал даже меня — вложил моё имя в позвонок, когда я был ещё зародышем. Но ты забыл одну вещь, магистр.

— Какую?

— Создатель никогда не контролирует своё создание до конца. Особенно если создание — это желание.

Кот дёрнулся в руке, но не вырывался. Артур смотрел на Каспара снизу вверх своими янтарными глазами, и в них больше не было ни предательства, ни страха. Было что-то другое. То, что Каспар не умел читать на кошачьих мордах, но что вдруг стало понятно без слов.

«Наконец-то».

Каспар зажмурился.

Левая ладонь пульсировала в такт чему-то, что не было его сердцем — потому что сердца не было. Но внутри, там, где полагалось быть грудине, разгорался свет. Он видел его даже сквозь закрытые веки — багровый, с примесью золота, как закат перед бурей.

— Открой глаза, — приказал фон Крей, но голос его звучал уже не властно, а умоляюще. — Прошу тебя, открой. Ты должен это увидеть. Я должен это увидеть.

Каспар открыл.

Мир изменился.

Не сам мир — его восприятие. Красные нити, которые он видел в подземелье, теперь пронизывали всё. Они тянулись от каждого предмета, от каждого человека, от каждой кошки, даже от пылинок в воздухе. Нити различались по толщине, по яркости, по оттенкам — от бледно-розового до густого, как запёкшаяся кровь, алого. И все эти нити сходились в одной точке.

В нём.

В его груди. Там, где пульсировал свет.

— Ты видишь, — прошептал фон Крей, и в его голосе был восторг. — Ты видишь Красноту. Никто из живых не видит её. Только мёртвые. И только те, кто носит в себе имя.

— Что это? — спросил Каспар. Слова давались с трудом — язык казался чужим, ватным.

— Это память города, — ответил кот, и голос его прозвучал отчётливо, хотя Артур всё ещё висел в руке Каспара, не пытаясь вырваться. — Каждый, кто когда-либо умирал в Хольмгарде, оставляет нить. Каждое убийство, каждое самоубийство, каждая казнь — всё это нити. Город помнит своих мёртвых. И кормится их смертями.

— Кормится? — переспросил Каспар.

— Хольмгард не просто город, — в разговор вмешался новый голос. С улицы, из-за разбитого окна, в комнату шагнула Ревекка. Старая, сгорбленная, с неизменным зонтом в руке. Она была сухой, хотя дождь всё ещё лил — теперь Каспар видел, как капли дождя, касаясь невидимого купола вокруг неё, превращались в пар, а пар — в тонкие серебряные нити, которые вплетались в Красноту. — Хольмгард — это живое существо. Оно родилось из первой смерти, случившейся на этих камнях. И с тех пор каждое мгновение оно пьёт чужую боль, как младенец пьёт молоко.

Фон Крей резко обернулся. Его молодое лицо на старом теле исказилось от ярости.

— Ты! — прошипел он. — Ты обещала не вмешиваться, ведьма!

— Я обещала не мешать тебе создавать ключи, Эдвин, — Ревекка говорила спокойно, даже лениво, как будто разговаривала с непослушным ребёнком. — Я не обещала смотреть, как ты пытаешься сломать свой же лучший экземпляр. — Она перевела взгляд на Каспара. — Положи кота, мальчик. Не мучай зверя.

Каспар разжал пальцы. Артур мягко спружинил на пол, отряхнулся и подошёл к Ревекке, потеревшись о её ногу. Та наклонилась, погладила его по голове — и на секунду Каспару показалось, что между ними пробежала искра. Серебряная.

— Теперь слушай меня, Каспар Берг, — сказала Ревекка, выпрямляясь. — Времени мало. Я говорила тебе — до заката шесть с половиной часов. Но это не всё. То, что ты сейчас увидел — Красноту, — открыло дверь. Не ту, за которой смерть. Ту, за которой выбор.

— Какой ещё выбор? — простонал фон Крей. Он пытался идти, но ноги не слушались — тело-маска разваливалось прямо на глазах. Кожа отслаивалась лоскутами, обнажая не мышцы и кости, а что-то тёмное, жидкое, текучее. — Их не должно быть! Только один выбор: отдать позвонок или умереть!

— Ты так думаешь, потому что делал сто семнадцать неудачных ключей, — усмехнулась Ревекка. — А этот — удачный. И у него есть то, чего не было у других.

— Что? — спросил Каспар.

Ревекка подошла к нему вплотную. Вблизи она казалась ещё старше — каждая морщина была как трещина на древней фреске. Но глаза... глаза были молодыми. Зелёными, с золотыми крапинками. Глазами, которые видели больше, чем положено человеку.

— Кота, — сказала она. — Ты попросил найти кота. И ты его нашёл. Не так, как другие — не в последний миг перед смертью, не в бреду. Ты нашёл его живым, собой, с открытыми глазами. Это меняет правила.

— Какие правила?

— Правила желания, — вмешался Артур. — Последнее желание повешенного — это контракт. Ты просишь — город даёт. Но если ты получаешь просимое до того, как умрёшь окончательно, контракт разрывается. И тогда... — кот зевнул, и в зевке этом было что-то хищное, древнее, — тогда повешенный становится свободным. Но плату всё равно нужно отдать.

— Какую плату? — спросил Каспар, хотя уже знал ответ.

— Ты уже отдаёшь, — сказала Ревекка, кивнув на его грудь. — Каждую секунду, пока ты мёртв, город высасывает из тебя Красноту. Твою память. Твои чувства. Твои желания. Когда нить погаснет совсем — ты станешь пустым. Ты будешь ходить, говорить, даже думать. Но внутри не будет ничего. Ты станешь одним из них.