Мунбин Мур – Последнее желание повешенного — найти кота (страница 2)

— Вот и чудно, — старуха кивнула. — Что не помнишь. Потому что если бы помнил, ты бы давно уже понял, откуда взялся тот артефакт. И куда исчезли все кошки в Хольмгарде за последние три месяца.

— Мне плевать, — вырвалось у Каспара. — Меня сейчас повесят. Какая разница?

Она посмотрела на него долгим, тягучим взглядом. Взглядом, который умеет заглядывать под кожу, между рёбер, в ту самую пульсирующую боль, которую никто не лечит.

— Ты прав, — сказала старуха наконец. — Разницы нет. Для того, кого повесят.

И она отошла в сторону. Растворилась в толпе так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя только запах — старых книг, ладана и ещё чего-то, отчего у Каспара внезапно зачесалась ладонь. Левая. Та, которой он никогда не трогал артефакты, потому что она была... чувствительной.

Чиновник откашлялся.

— ...и да пребудет с тобой пустота, ибо никто не ждёт тебя ни здесь, ни там. Приговор приведён в исполнение немедленно.

Палач шагнул вперёд, взял Каспара за плечо, развернул к лестнице. Семь ступеней до эшафота. Двадцать шагов до виселицы. Один рывок лебёдки.

Верёвка на шее теперь была настоящей — толстой, пеньковой, обработанной воском, чтобы не растягивалась. Каспар знал, как это работает. Он видел четырнадцать казней за свою жизнь — Гильдия иногда требовала присутствия оценщиков для изъятия проклятых вещей из тел. Шея ломается на втором позвонке, если правильно рассчитан вес. Смерть наступает через двадцать-сорок секунд. Сознание сохраняется первые двенадцать. Достаточно, чтобы почувствовать всё.

Он поднялся на помост.

Дождь усилился. Или ему просто показалось. Тысяча лиц внизу — некоторые любопытные, некоторые равнодушные, некоторые напряжённые. В третьем ряду он заметил студента, который рисовал его портрет — быстро, углём. Девушку в разорванном платье, которая плакала, хотя они были незнакомы. Мужчину с закрытыми глазами, который, казалось, молился.

Каспар опустил взгляд.

Палач накинул петлю, затянул у левого уха — так правильнее. Коснулся его плеча, и этот жест был почти ласковым. Профессиональная вежливость убийцы, который не питает зла к своей жертве.

— Есть что сказать? — спросил палач тихо, чтобы не слышали зрители.

Каспар открыл рот. Хотел сказать «нет». Или «прощайте». Или то, что не пробовал встать на колени и попросить о помиловании, хотя знал — бесполезно.

Но вместо этого услышал собственный голос, хриплый, сломленный три днями карцера и тремя минутами нечеловеческого страха:

— Найдите его.

Палач замер.

— Что?

— Кота, — сказал Каспар громче, уже не контролируя себя. — Артура. Чёрного, с белым пятном на левом ухе. Он живёт в Северном переулке, у старой пекарни. Скажите хозяйке — она его кормит. Скажите, что я...

Он запнулся.

Потому что в голове вдруг прозвучал голос, который не был его собственным. И который не мог быть ничьим другим — потому что в радиусе километра не было магов, способных на ментальную речь. Голос был тонким, серебряным и до боли знакомым, хотя Каспар клялся бы, что слышит его впервые.

«Не бойся, хозяин. Мы уже рядом».

Люк под его ногами открылся с гулким, влажным звуком, похожим на вздох. Тело провалилось вниз. Верёвка дёрнула шею, и мир взорвался белым, а потом — ничем.

***

Тишина. Та самая, которая бывает только после смерти — или до рождения.

Каспар Берг висел на верёвке, и дождь стекал по его лицу, смешиваясь с тем, что выступило из уголка рта. Палач ждал. Чиновник смотрел на песочные часы. Толпа молчала — не от уважения, а от странной, необъяснимой заворожённости.

Восемь секунд. Девять. Десять.

И в этот момент — когда, по всем законам физики и магии, тело должно было дёрнуться в последний раз и замереть — кто-то в задних рядах закричал.

Кричала женщина. Её крик был не испуганным и не скорбным. Он был изумлённым.

— Господа! Господа, посмотрите наверх!

Те, кто стоял близко к эшафоту, подняли головы. Те, кто был далеко, начали протискиваться вперёд. И тогда — сначала медленно, потом всё быстрее, как волна, несущая корабли к скалам — по толпе прошло движение. Люди открывали рты. Выдыхали. Кто-то истово крестился. Кто-то, наоборот, смеялся — нервно, истерично, потому что мозг отказывался верить в то, что видели глаза.

Над площадью Трёх Теней, прямо над главной виселицей, на её чёрной, пропитанной кровью перекладине сидел кот.

Чёрный.

С белым пятном на левом ухе.

Он сидел совершенно неподвижно, не замечая дождя, и смотрел прямо на тело Каспара Берга. А в глазах у него — янтарных, горящих, неестественно ярких даже для этих сумерек — читалось не животное терпение и не звериная тоска.

В них читалось обещание.

И когда палач, опомнившись, шагнул к люку, чтобы проверить пульс у повешенного, кот разинул пасть и издал звук, которого не может издать ни одна кошка в мире. Звук, похожий на скрип несмазанной двери, на треск ломающейся кости, на последнее слово умирающего заклинания.

А потом повешенный открыл глаза.

Глава 2. Кошка, которая знала имя

Открыть глаза оказалось самой трудной вещью, которую Каспар Берг когда-либо делал.

Труднее, чем три дня в карцере. Труднее, чем момент, когда верёвка дёрнула его за шею. Труднее, чем та секунда — между падением и ударом позвонков, — где сознание успевает проститься с каждой клеткой тела по отдельности.

Веки были тяжёлыми, как свинцовые ставни. Он чувствовал их вес физически — будто кто-то положил на лицо два мокрых камня. Но свет, пробивающийся сквозь щель между ресницами, был слишком ярким для того света, который обещают в молитвах. И слишком холодным. И пахло от него не ладаном и не раем, а сырым деревом, дождём и — внезапно — жжёной шерстью.

— Шевелится, — сказал чей-то голос над ухом. Голос был высоким, испуганным, с той ноткой восторга, с которой люди говорят о катастрофах. — Смотри! Шевелится, шельма!

Каспар открыл глаза.

Мир ворвался в него, как нож в ещё живую плоть — резко, несправедливо и с подробностями, которые он не просил видеть. Серая пелена дождя. Кровавое пятно на досках эшафота — его собственное? Он не помнил, чтобы истекал кровью. Лица. Множество лиц, нависающих сверху, как гроздья перезрелых фруктов, готовых упасть и разбиться. И среди этих лиц — одно, которое он узнал. Чиновник в синем мундире. Тот самый, который зачитывал приговор. Сейчас его аристократическое лицо было бледно, как пергамент, а уголки губ нервно подрагивали.

— Этого не может быть, — прошептал чиновник, и в его голосе не было страха. Было оскорблённое достоинство. — Повешение произведено по всем правилам. Я лично проверял узел.

— Проверяй не проверяй, а он дышит, — ответил палач. Он стоял в ногах у Каспара, скрестив руки на груди, и в его глазах горело что-то похожее на уважение. Или на любопытство хирурга, который нашёл в разрезанном теле что-то новое, неописанное в учебниках. — Вертлюг сработал чисто. Я слышал хруст. Позвонок должен был сломаться. Не сломался.

Каспар попробовал вдохнуть.

И не смог.

Не потому, что лёгкие отказали или воздух исчез. А потому, что на горле, там, где петля впилась в кожу, было что-то твёрдое. Что-то, что сжимало трахею изнутри и снаружи одновременно. Он поднял руку — чужая, тяжёлая, как бревно, рука, которая тряслась в такт бешеному пульсу — и коснулся шеи.

Пальцы нащупали жёлоб. Идеально ровный, шириной в палец, опоясывающий горло целиком. Края его были не красными и не воспалёнными — они были чёрными. Чёрными, как та самая виселица. Чёрными, как ночь, которая должна была стать последней. И когда Каспар провёл по этому жёлобу ногтем, он не почувствовал боли.

Он вообще ничего не почувствовал. Там, где кожа была стёрта веревкой, где должны были быть содранные лоскутья и обнажённые нервные окончания, была гладкая, холодная поверхность. Как у старого рубца. Как у шрама, которому десять лет.

— Артефакт, — выдохнул кто-то из толпы. — У него на шее артефакт! Я вижу свечение!

Каспар опустил взгляд. Никакого свечения не было. По крайней мере, такого, которое можно увидеть обычным глазом. Но его левая ладонь — та самая, чувствительная к проклятым вещам, которой он за десять лет работы в Гильдии так и не научился пользоваться сознательно — вдруг запульсировала тупой, ноющей болью. Будто под кожу засунули раскалённую монету и забыли её там.

Он знал этот сигнал. Он чувствовал его каждый раз, когда брал в руки артефакт класса «Красный» и выше. И сейчас рука вопила громче, чем когда-либо в жизни.

«На шее артефакт. Который не дал мне умереть. Который держит меня здесь».

Мысль пришла не его. Она пришла откуда-то извне — и в то же время из самого глубокого, самого тёмного угла его собственного сознания. Это было похоже на чужую память, вшитую в черепную коробку.

— Убрать с площади! — голос чиновника набрал силу, стал командным. Он щёлкнул пальцами, и из ближайшего переулка выбежали четверо стражников в чёрных плащах с серебряной нашивкой — королевская гвардия, особая служба по надзору за магическими аномалиями. — Живого или мёртвого — в подвал Дома Правосудия. И немедленно вызвать мага-следователя. Из отдела необъяснимых явлений.

— Он же только что висел! — крикнула женщина из первого ряда. Та самая, в разорванном платье, которая плакала до казни. Сейчас она не плакала — она смотрела на Каспара с ужасом и благоговением одновременно. — Дайте ему хотя бы прийти в себя!