Мунбин Мур – Последнее желание повешенного — найти кота (страница 1)

Мунбин Мур

Последнее желание повешенного — найти кота

«Перед тем как затянуть петлю, мне разрешили сказать последнее слово. Я мог бы проклясть палача. Мог бы назвать имя того, кто меня подставил. Мог бы прочитать молитву — для приличия. Но я вдруг подумал: в этом городе нет ни одного существа, которому было бы до меня дело. Кроме одного. Чёрного. С белым пятном на ухе. Я не знал, как его зовут. Я не знал, где он. Я даже не был уверен, что он существует. Но я сказал: «Найдите моего кота». И услышал в ответ, как кто-то — или что-то — мяукнуло с верхней перекладины. Это был самый абсурдный и самый правильный момент в моей жизни. Потому что, когда умираешь, важно, чтобы тебя кто-то ждал. Даже если этот кто-то — всего лишь желание».

Записки Каспара Берга, найденные в его камере за час до казни .

Глава 1. Веревка помнит всё

Дождь в Хольмгарде начинается не с неба. Он сочится из мостовых, из щелей между булыжниками, из ржавых флюгеров на крышах — будто сама земля устала держать в себе эту влагу и выплевывает её обратно в лицо живым. В ночь казни дождь шёл именно так. Снизу вверх. И пахло от него не озоном и свежестью, как в старых балладах, а прелью, железом и тем сладковатым привкусом, который бывает, если долго жевать лепесток мёртвой розы.

Каспар Берг знал этот запах. Он бы узнал его даже с завязанными глазами, даже если бы ему вырвали язык и залили уши воском. Потому что именно так пахнет утро, когда тебя ведут на виселицу.

— Не ссы, парень, — тяжело дыша, проговорил конвойный слева. Его звали Гуннар, он был толст и добродушен, как старая дворняга, и уже три года таскал приговорённых по мокрой брусчатке. — От этого дерьма ещё никто не умирал дважды.

Каспар не ответил. Ему было тридцать два, но сейчас, в промокшей тунике с оторванным рукавом, с верёвкой на шее — пока ещё свободной, завязанной простым скользящим узлом для транспортировки, — он выглядел на все пятьдесят. Под левым глазом расплывался фиолетовый синяк, рассечённая губа распухла, а на рёбрах, под тонкой тканью, зрела глухая, пульсирующая боль. Его били не в участке. Не в тюрьме. Его били прямо перед выходом на эшафот — четверо надзирателей, которым показалось, что он идёт слишком медленно. Или слишком быстро. Или просто дышит не в такт.

В Хольмгарде причины бить никогда не были проблемой.

Улица Плакальщиц вела к Площади Трёх Теней. Названия эти не были поэтической метафорой. Тени действительно были. Три старых виселицы стояли на площади со времён Чумного короля, и каждая отбрасывала особую, только ей свойственную черноту — одна короткую и злую, вторую длинную, как предсмертный вздох, третью — рваную, будто кто-то выгрыз кусок из реальности. По ночам на площади не зажигали фонарей. И никто никогда не объяснял почему. Те, кто пробовал, просто переставали возвращаться домой.

— Стой, — сказал второй конвойный. Худой, с вечно слезящимся глазом, без имени — или Каспар забыл его, что было проще. — Дальше сам.

Они отвязали верёвку от его пояса, оставив только петлю на шее. Каспар пошатнулся. Ноги не слушались — не от страха, от отёков. Три дня в карцере, где нельзя было сесть, только стоять или лежать на бетонной плите, которая высасывала тепло быстрее, чем вампир высасывает кровь, сделали своё дело. Колени дрожали мелкой, унизительной дрожью.

Площадь была полна.

Этого Каспар не ожидал. В Хольмгарде казни — рутина, как смена патрулей или торговля на Ржавом Рынке. Люди приходят на них только по большим праздникам или если обещают что-то особенное — например, сожжение некроманта или колесование серийного убийцы. Каспар Берг был никем. Клерком в Гильдии Оценщиков Проклятых Артефактов. Должность звучала внушительно, но по факту он просто сидел в подвале с лупой и определял, насколько сильно то или иное древнее говно испортит жизнь тому, кто его купит. Ни семьи. Ни врагов. Ни даже собаки, которую было бы жалко бросить.

И всё же площадь гудела. Тысяча, а может, полторы тысячи человек. Они стояли под дождём, не прячась, не натягивая капюшоны, и смотрели на эшафот так, будто там должны были показать чудо. Каспар заметил женщин с детьми на плечах. Стариков со складными стульями — подготовились заранее. Группу студентов в форменных плащах Академии, которые что-то записывали в блокноты.

— Эй! — крикнул кто-то из толпы. — Это тот самый? Который кота?

Каспар замер.

Сердце, которое последние дни стучало глухо и вяло, будто устало даже от этого, вдруг дёрнулось. Рванулось вверх, к горлу, к проклятой верёвке, которая, казалось, стала на полсантиметра туже.

— Тот самый, — ответил кто-то другой. Голос был удовлетворённым, даже радостным. — Висельник с котом!

Толпа засмеялась.

Смех был странным. Не злым — нет, злой смех Каспар слышал много раз, в том числе час назад от надзирателей. Этот был другим. Брезгливо-весёлым, как смех над уродцем на ярмарке. Над дурачком, который ляпнул нечто настолько нелепое, что это стало легендой.

Верёвка тянула к земле. Каспар поднял голову.

Эшафот был новым — доски пахли смолой, чёрная краска ещё не просохла, и на ней блестели капли дождя, как жидкий янтарь. Палач в кожаном фартуке стоял у лебедки, не глядя на приговорённого. Рядом — чиновник в синем мундире с золотыми галунами, который держал свиток и делал вид, что перечитывает приговор в сотый раз, хотя прекрасно знал его наизусть.

— Каспар Берг, — голос чиновника был высоким, почти женским, и он явно наслаждался моментом. — Осуждён Королевским Судом Четвёртой Инстанции за покушение на жизнь магистра Эдвина фон Крея с использованием запрещённого артефакта класса «Багряный приговор». Приговор приведён к исполнению на рассвете третьего дня месяца Увядших Лун...

Он продолжал читать, но Каспар уже не слушал. Потому что в толпе произошло движение.

Кто-то пробивался вперёд.

Неагрессивно, но настойчиво. Люди расступались — не из вежливости, а из какого-то древнего, животного инстинкта, который заставлял их уступать дорогу чему-то большему, чем они сами. Каспар увидел сначала руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами, унизанными серебряными кольцами. Потом плечо, укутанное в серую шаль, несмотря на тёплый вечер. Потом лицо.

Старуха.

Она была так стара, что время, казалось, забыло забрать её — оставило стоять на краю, как забытую на полке вещь. Лицо — сетка морщин, каждый дюйм которой хранил отдельную историю. Глаза — светлые, выцветшие, почти белые, но живые, острые, как осколки стекла. В руке она держала закрытый зонт, хотя дождь для неё был не помехой — вода скатывалась по её плечам, по шали, по лицу, но сама она оставалась сухой. Как будто влага боялась к ней прикасаться.

— Чудно, — сказала старуха, остановившись в трёх шагах от эшафота. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь. — Чудно ты решил, Каспар.

— Я его не убивал, — сказал Каспар. И удивился, как спокойно это прозвучало. — Магистра фон Крея. Я даже не знал, что артефакт тот проклят. Мне сказали — проверь и отдай курьеру.

— Я не про то, — старуха улыбнулась. Во рту у неё не хватало зубов, но улыбка была тёплой, почти материнской. — Я про кота.

Толпа загудела. Чиновник прервал чтение, нахмурился, но промолчал — то ли уважая возраст старухи, то ли тоже чувствуя то самое «нечто», от которого люди расступаются. Палач же наоборот — обернулся, с интересом разглядывая новое лицо.

— Про какого кота? — голос Каспара сел. Ему показалось, что верёвка сжалась сильнее, хотя этого не могло быть физически.

Старуха вздохнула, как вздыхают учителя, понявшие, что ученик не выучил урок.

— Ты правда не помнишь? Или притворяешься? — она наклонила голову, и белые глаза блеснули. — В протоколе. Твоё последнее желание. Перед тем, как тебя увели из камеры. Надзиратель записал, а потом продал заметку в газету «Утренний Глашатай». Заголовок был... — она сделала паузу, будто смакуя слова, — «Повешенный просит кота».

Тишина.

Такая тишина не бывает на площадях, где тысяча человек. Она рождается не от отсутствия звука, а от того, что звук внезапно становится слишком громким. Капля дождя, упавшая на металлическую пряжку чьего-то сапога, прозвучала как выстрел.

— Я не... — начала было Каспар, но голос предал его, превратившись в хрип.

Потому что в голове, в самом тёмном и грязном углу, куда он запихивал последние три дня, вдруг всплыло.

Камера. Сырая, воняющая мочой и плесенью. Факел на стене, который чадил, потому что никто не менял масло. Его собственное тело, лёжащее на полу, потому что стоять больше не было сил — рёбра болели так, что каждый вдох был игрой в русскую рулетку. И дверь, которая открылась. Чьи-то сапоги. Чей-то голос, казённый, равнодушный:

— Последнее желание, Берг. Можешь озвучить. Если разумное — исполним.

И он — Каспар Берг, клерк, одиночка, человек, который никогда не просил помощи и не умел мечтать — вдруг сказал. Сказал эти слова. Не думая. Не планируя. Как будто кто-то другой дёрнул за ниточки его языка.

*«Найдите Артура. Моего кота. И пусть он не будет один, когда я не вернусь»*.

— Ах, — сказала старуха, и в её глазах зажглось что-то похожее на удовлетворение. — Вижу, вспомнил.

— Это был бред, — прошептал Каспар, глядя на неё с ужасом, который не имел ничего общего с виселицей. — Я был без сознания. Я не помню...