Мунбин Мур – Нулевой контакт (страница 4)

Модель парила в воздухе, медленно вращаясь вокруг своей оси. Она не была прикреплена ни к полу, ни к потолку. Она просто… висела. И от неё, словно паутина, тянулись тончайшие светящиеся нити к стенам зала. Нити уходили в белизну и терялись там, но их было так много, что в центре зала образовался настоящий кокон из света.

Соболев приблизился, чувствуя, как подошвы его ботинок скользят по гладкому полу. На расстоянии вытянутой руки он остановился и поднял голову.

Модель была не просто детальной. Она была живой.

Он видел крошечные огоньки внутри прозрачных секций — работающие системы. Крошечные фигурки людей в технических отсеках? Нет, не фигурки. Слишком мелко. Но что-то двигалось там, внутри. Что-то, что заставляло его вспомнить муравейник, разрезанный стеклом.

— Это не модель, — сказал он вслух. Голос его стал твёрже. — Это… карта. Схема. Но зачем?

— Затем, что ты должен увидеть масштаб.

Голос вернулся. Не извне — изнутри. Он не был слышен ушами, он рождался прямо в центре сознания Соболева, минуя барабанные перепонки, минуя слуховой нерв. Арсений вздрогнул, но не обернулся. Он уже понял, что источник этого голоса — не человек. Никогда им не был.

— Кто ты? — спросил он, глядя на вращающуюся модель «Кракена».

— Вопрос не корректен. — Голос был спокойным, бесполым, лишённым эмоций, но в этой бесплотности было что-то хуже, чем злоба или насмешка. Равнодушие высшего порядка. — Твой язык не имеет понятий для меня. Вы зовёте объекты, подобные мне, «Нулевым контактом». Но контакт подразумевает двух. А я один. Ты — часть меня. Все вы — части.

Соболев медленно повернулся. За его спиной никого не было. Только белые стены и белый пол. Но в центре зала, рядом с моделью «Кракена», теперь висело ещё кое-что.

Зеркало.

Огромное, в человеческий рост, без рамки, без оправы. Просто кусок идеально гладкой поверхности, парящий в воздухе. И в этом зеркале отражался он, Арсений Соболев — но не таким, каким он был минуту назад. В зеркале он стоял в той же позе, но его комбинезон был другим. Не синим, с эмблемой «Кракена», а чёрным, без опознавательных знаков. И лицо его было старше лет на десять. И в глазах — не его глазах — горела та усталость, которая бывает только у людей, переживших конец мира.

— Это будущее, — сказал голос. — Или прошлое. В твоём линейном понимании — и то, и другое. Ты смотришь на себя из предыдущего цикла.

— Цикла чего? — выдавил Арсений, не отрывая взгляда от отражения. Отражение моргнуло. Сначала Соболев подумал, что это он сам моргнул, но нет — его собственные веки оставались неподвижными. Человек в зеркале жил своей жизнью.

— Цикла обсервации. Ваша станция «Кракен» построена не для наблюдения за космосом. Она построена для наблюдения за мной. Но вы совершили ошибку, типичную для вашего вида: вы решили, что наблюдатель всегда находится вне наблюдаемого. — Голос сделал паузу, и в этой паузе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее сожаление. — Я — пространство между вашими атомами. Пауза между вашими мыслями. Темнота, которую ваш мозг игнорирует, чтобы вы видели целостную картинку. Я — нуль. Вы — единицы. Но без нуля единицы не имеют смысла.

Модель «Кракена» перестала вращаться. Один из огоньков внутри неё — в секции, соответствующей люку 7-Б — вспыхнул ярче и начал пульсировать.

— Что происходит? — спросил Арсений, понимая, что вопрос глупый. Ответ он уже знал.

— Твоё время истекает. — Голос оставался бесстрастным. — Я показал тебе карту не для того, чтобы ты любовался. Я показал её, чтобы ты выбрал. Каждые сорок два часа «Кракен» достигает точки сингулярности в моей структуре. В этот момент всё, что произошло за предыдущий цикл, обнуляется. Кроме тебя.

— Кроме меня?

— Ты — константа. Первый оператор, который добрался до этой комнаты. Предыдущие… — голос замялся, — предыдущие сходили с ума раньше. Ломались. Стирались. Их личности не выдерживали правды. Ты выдержал. Почти.

Зеркало вспыхнуло и исчезло. На его месте осталась только рябь в воздухе — как марево над асфальтом в жаркий день. И сквозь эту рябь Соболев увидел ещё один коридор. Такой же белый, но уходящий не вдоль, а вверх. Он уходил в бесконечность, теряясь где-то высоко-высоко, и ступени — не ступени, а скорее гравитационные линзы — вели туда, к невидимому глазу верху.

— Куда ведёт эта лестница? — спросил Арсений.

— К выходу.

— Ты сказал, выхода нет.

— Я сказал, что выхода наружу нет. Внутрь — есть. Наверх — есть. Но только для тех, кто готов увидеть, кто на самом деле говорит с ними.

Рябь в воздухе замерцала, и из неё начали складываться силуэты. Сначала неясные, расплывчатые, потом всё более чёткие. Соболев узнал их. Форма. Техническая эмблема. Бейджи с именами.

Техники «Кракена». Все, кого эвакуировали три месяца назад.

Только они выглядели иначе. Их глаза были чёрными — не зрачками, а целиком, без белков, без радужки. И они смотрели на него. Все. Толпа призраков, стоящая в белом зале, окружившая его плотным кольцом.

— Они не эвакуировались? — прошептал Арсений, хотя уже знал ответ.

— Они стали частью узла раньше тебя. Сначала добровольно. Потом — нет. Но с каждым циклом их становится больше. Ты хочешь узнать правду, Арсений Соболев? — Голос впервые назвал его полное имя. — Ты хочешь понять, почему ты здесь? Тогда иди наверх. Но знай: каждый шаг приближает следующий цикл. Если ты не успеешь дойти до вершины до того, как «Кракен» достигнет сингулярности, ты останешься здесь навсегда. Как они.

Один из призраков — женщина-техник, которую Соболев помнил по имени Лена — шагнула вперёд и открыла рот. Из её горла не вырвалось ни звука, но Арсений услышал слово, которое она не произнесла. Оно пришло прямо в мозг, минуя уши, как и голос «Нулевого контакта».

«Беги».

И он побежал.

Вверх по гравитационным ступеням, в белую бесконечность, не оборачиваясь, потому что знал — если обернётся, то увидит тех, кого уже никогда не спасёт. Призраки провожали его взглядами, в которых не было ни злобы, ни надежды. Только тихое, бесконечное ожидание.

А когда Соболев сделал десятый шаг по лестнице, свет в зале погас.

Не сразу. Не как выключатель. А как закат — медленно, неохотно, оставляя после себя густые, длинные тени, которых здесь не должно было быть.

И в этих тенях, когда последний белый луч исчез, он услышал, как кто-то дышит ему в затылок.

Не призрак. Не голос. Кто-то живой, тёплый, настоящий.

— Оглянись, — прошептал этот кто-то голосом, который Соболев не мог не узнать. Потому что это был его собственный голос. — Всего один раз. Узнай, с кем ты делишь этот сон.

Он не оглянулся.

Но лестница под его ногами исчезла.

Глава 4. Падение вверх

Объект ГСО-7, орбитальная станция раннего обнаружения «Кракен».

41 час 44 минуты до инцидента.

Падение было странным.

Соболев ожидал удара — о пол, о стену, о самого себя. Он зажмурился, сжался в комок, выставив вперёд руки, как учили в школе на уроках самообороны, которые он прогуливал, потому что считал их бесполезными. Бесполезными в обычной жизни. Но сейчас он пожалел, что не слушал.

Удар не пришёл.

Вместо этого пространство вокруг него вывернулось наизнанку. Буквально. Белый зал, лестница, призраки — всё это дёрнулось, расплылось, как краска на мокром холсте, и затянулось в одну точку, которая исчезла с тихим, противным звуком, похожим на всасывание воздуха в герметизируемый отсек.

Арсений открыл глаза.

Он висел.

Не парил, не левитировал — именно висел, как пальто на вешалке, и каждой клеткой тела чувствовал, что его держат. Что-то огромное, невидимое и бесконечно сильное обхватило его со всех сторон, не сжимая, но и не отпуская. Гравитация отсутствовала. Воздух, которым он дышал, не давил на лёгкие привычным грузом. Соболев покрутил головой, пытаясь понять, где находится.

Он был в облаке.

Нет, не в том пушистом белом облаке, которое рисуют дети. В другом. Вязкая, почти жидкая взвесь микроскопических частиц, которые светились изнутри бледно-голубым. Эти частицы кружились вокруг него, проходили сквозь него, и на его коже оставались крошечные электрические разряды — покалывание, от которого волосы на руках встали дыбом.

— Ты держишь меня? — спросил Соболев, не зная, к кому обращается. К голосу? К Нулевому контакту? К самому себе?

Ответа не было. Только облако мерцало в такт его сердцебиению, словно дышало вместе с ним.

Арсений попытался пошевелить руками. Получилось. Ногами — тоже. Он сделал плавное движение, имитирующее плавание брассом, и неожиданно переместился на несколько метров вперёд. Облако расступилось перед ним, как вода. А потом так же сомкнулось за спиной.

«Интересно, — подумал он, — это пространство реагирует на намерения?»

Чтобы проверить, он мысленно представил, что хочет оказаться на двадцать метров левее. Ничего не произошло. Тогда он просто поплыл туда — и переместился. Значит, не мысли. Действия.

Соболеву стало легче. Когда у тебя есть хоть какой-то контроль, паника отступает. Она не исчезает — она затаивается в глубине, ждёт своего часа, но перестаёт заливать мозг кислотным страхом.

Он плыл в голубом облаке, не зная куда, но хотя бы двигаясь. Минута, две, пять. Облако становилось всё более разреженным, голубые искры гасли, и наконец Арсений выплыл из него, как ныряльщик всплывает на поверхность. Только поверхности не было. Было небо.