Мунбин Мур – Нулевой контакт (страница 6)

40 часов 52 минуты до инцидента.

Соболев смотрел на человека, стоящего в проёме люка 7-Б, и не мог заставить себя пошевелиться.

Двойник был совершенен. Та же трёхдневная щетина, тот же шрам над левой бровью — память о драке в академии, тот же синий комбинезон оператора с эмблемой «Кракена» на груди. Даже запах — смесь пота, машинного масла и дешёвого кофе — был идентичен. Если бы не одно отличие, Арсений поклялся бы, что смотрит в зеркало.

Глаза.

У двойника они были спокойными. Слишком спокойными — без той постоянной, грызущей тревоги, которая жила в глазах Соболева последние три месяца. Будто этот человек видел всё, через что можно пройти, и теперь ничто не могло его удивить или испугать. Вечность, застывшая в зрачках.

— Не бойся, — сказал двойник, и голос его звучал ровно, без намёка на угрозу. — Я не причиню тебе вреда. Я не могу причинить вред самому себе. Это было бы… нелогично.

— Ты не я, — выдохнул Арсений, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Мои копии остаются в том белом зале. Ты — другое.

Двойник медленно кивнул, сделал шаг в рубку, и люк за ним закрылся с тихим, почти ласковым шипением. Он не спешил. Он двигался с грацией человека, который знает, что время работает на него.

— Ты прав. Я — не копия. Копии бездушны, Арсений. Они — слепки, созданные Нулевым контактом для заполнения пустоты. А я… — он коснулся рукой своей груди, — я был тобой. В первом цикле. В самом начале.

— Первый цикл был двадцать циклов назад, — механически произнёс Соболев, повторяя слова, которые слышал в голубом облаке и в мёртвом городе. — Меня не было тогда.

— Был. — Двойник подошёл к пульту управления, провёл пальцем по потухшему экрану. Монитор ожил, засветился зелёным, и на нём появилось изображение. Земля. Такая, какой Соболев никогда не видел: не голубая и зелёная, а серая, опутанная тонкими серебристыми нитями, как паутиной. Нити сходились в одной точке — там, где на орбите висел «Кракен». — Ты просто не помнишь. Потому что каждый раз, когда цикл обнуляется, твоя память стирается. Кроме снов. Тебе никогда не казалось, что твои сны слишком реальны? Слишком детальны? Слишком… повторяемы?

Соболев вздрогнул.

Сны. Да, последние три месяца — с тех пор, как он заступил на вахту «Кракена» — ему снилось одно и то же. Бесконечный белый коридор. Голос, зовущий по имени. И ощущение, что он бежит, бежит, бежит, но никогда не достигает цели. А просыпался он всегда в холодном поту, с чувством, что потерял что-то важное.

— Это ты посылал мне эти сны? — спросил Арсений, и в его голосе прозвучала не благодарность, а обвинение.

— Нет. Это твоя собственная память прорывалась сквозь блокировку. Твоя — не моя. Я уже не сплю, Арсений. Я не ем, не пью, не чувствую боли. Я — функция. Процесс. Часть системы, которая поддерживает «Кракен» в рабочем состоянии между циклами.

Двойник сел в соседнее кресло — то, которое три месяца пустовало после эвакуации техников. Повернулся лицом к Соболеву. Теперь они сидели друг напротив друга, разделённые только узким проходом между пультами. Один — живой, дрожащий, полный страха и вопросов. Второй — спокойный, почти мёртвый внутри, но с глазами, видевшими слишком много.

— Объясни, — потребовал Арсений. — С самого начала. Что такое Нулевой контакт? Почему он здесь? И почему я — его часть?

Двойник откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. Жест был настолько его, привычным, что у Соболева защемило сердце. Он смотрел на самого себя, каким бывает человек, когда устаёт от жизни.

— Ты знаешь, как работает связь на дальних дистанциях? — неожиданно спросил двойник. — Не технически — философски.

— Сигнал идёт от передатчика к приёмнику, — пожал плечами Арсений. — Чем дальше, тем дольше. Информация не может двигаться быстрее света.

— Это понятие, которое вы придумали, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Двойник усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую Соболев видел в зеркале по утрам. — Информация может двигаться быстрее света. Может. Если ей не нужно проходить через вашу реальность. Информация может быть везде одновременно, если она — не сигнал, а состояние. Нулевой контакт — это не обмен сообщениями. Это обмен состояниями. Ты не говоришь с чем-то. Ты становишься чем-то.

— Я становлюсь тобой?

— Нет. Ты становишься узлом.

Двойник разжал ладонь, и в воздухе между ними замерцала голограмма. Маленькая точка, от которой во все стороны расходились лучи. Как звезда. Как нейрон. Как та самая паутина на Земле, которую показал монитор.

— Представь, что вселенная — это сеть. Не физическая — смысловая. Каждый объект, каждое событие, каждая мысль — это узел в этой сети. Узлы соединены связями. Обычно связи линейны, предсказуемы. А — Б — В. Но иногда — очень редко — возникает узел, который соединяется со всеми остальными одновременно. Мгновенно. Без задержек. Без расстояний. — Голограмма вспыхнула: центральная точка выпустила тысячи лучей, моментально достигших краёв воображаемой сферы. — Это и есть Нулевой контакт. Не аномалия. Не ошибка. Естественное состояние пространства-времени в точке, где информация теряет свою скорость.

— Теория квантовой запутанности в масштабах вселенной, — тихо сказал Соболев. — Об этом писали ещё в двадцать первом веке.

— Писали. Но не верили. — Двойник вздохнул. — А зря. Потому что тридцать лет назад, во время войны Перехода, люди случайно создали такой узел. Не на Земле — в космосе. На станции «Кракен», которую строили как экспериментальный передатчик для мгновенной связи с колониями на Марсе. Эксперимент провалился. Точнее, он удался настолько хорошо, что разрушил саму идею пространства. «Кракен» стал точкой, где реальность схлопывается. Где прошлое, настоящее и будущее — одно и то же.

— И ты был на том «Кракене»? — спросил Арсений, хотя уже знал ответ.

— Я был инженером, который запустил эксперимент. — Глаза двойника на мгновение потеряли свою пугающую пустоту. В них промелькнула боль. Настоящая, живая, непритворная. — Меня звали… меня зовут Арсений Соболев. Я родился в Томске в 2041 году. Я закончил академию. Я летал на Марс. Всё, что ты помнишь — правда. Просто это была правда тридцать лет назад. А сейчас — ты моя копия. Созданная Нулевым контактом, чтобы поддерживать цикл. Потому что без наблюдателя узел схлопывается окончательно. И тогда всё, что связано с ним — Земля, Марс, люди — исчезает.

— Исчезает? — переспросил Соболев. — Как?

— Как не бывало. Тридцать лет назад, когда я запустил тот эксперимент, реальность раздвоилась. В одной ветке «Кракен» взорвался, и все погибли. В другой — «Кракен» выжил и стал узлом. Третья, четвёртая, пятая… — двойник махнул рукой. — Их тысячи. И все они сходятся в одной точке. В этом узле. В этом моменте. Если наблюдатель уйдёт — исчезнут все ветки. Останется только пустота.

— И наблюдатель, — Арсений подался вперёд, — это я?

— Ты — последний. Те, кто был до тебя, не выдержали. Они сошли с ума, сломались, стали частью мёртвого города, который ты видел. Их сознание рассеялось, и теперь они — небо, земля, облака. Они всё ещё наблюдают, но не могут влиять. Ты можешь. Пока ты здесь — пока ты помнишь, кто ты, и задаёшь вопросы — узел стабилен. Но каждый цикл ты теряешь часть себя. В первом цикле ты помнил всё. Потом — всё меньше. А в этом, двадцатом, ты уже начал сомневаться, настоящий ли ты.

— А ты? — голос Соболева сорвался на шёпот. — Ты — первый? Ты выдержал?

Двойник улыбнулся. Печально, устало, с той бесконечной нежностью, с которой старики смотрят на свою молодость.

— Я не выдержал. Я продержался девятнадцать циклов, а на двадцатом понял, что не могу больше видеть, как гибнут люди. Мои люди. Твои люди. Тогда я сделал выбор. Я разделил себя. Свою память — оставил узлу. Свою личность — вложил в тебя. Своё тело — превратил в то, чем ты меня видишь. Я — хранитель. А ты — последняя надежда.

— На что?

— На то, чтобы остановить контакт. На то, чтобы закрыть узел. На то, чтобы все эти тридцать лет, все эти смерти, все эти копии — не были напрасными.

Двойник протянул руку. На его ладони лежал небольшой предмет — цилиндр из тёмного металла, покрытый письменами, которых Соболев не узнал.

— Это ключ. Не от двери — от реальности. Ты должен отнести его в сердце узла. Туда, где была лаборатория первого «Кракена». Когда ты активируешь ключ, узел схлопнется. Не исчезнет — схлопнется. Превратится в точку, из которой всё началось. И тогда все ветки сойдутся в одну. Ту, где «Кракен» взорвался, и никто не пострадал.

— Где я умру, — поправил его Соболев.

— Где ты никогда не родишься, — поправил его двойник. — В той ветке нет этого «Кракена». Нет эксперимента. Нет Нулевого контакта. Есть только обычная станция, которая взорвалась из-за технической неисправности. Погибло три человека. Ты — один из них. Но зато живы миллиарды. И твои копии — те, кто стал городом, небом, облаками — тоже живы. Просто в других ветках.

— А ты? — спросил Арсений, глядя на цилиндр. Металл пульсировал — слабо, ритмично, как сердце. — Что будет с тобой?

— Я уже мёртв, Арсений. Я мёртв с того момента, как разделил себя. В той, единственной, настоящей ветке, где «Кракен» взорвался, моё тело сгорело тридцать лет назад. Я — воспоминание. Призрак. Ошибка системы.