Мунбин Мур – Нулевой контакт (страница 3)
«Устав? Арсений, вы на «Кракене». Здесь никогда не было устава. Только протоколы, которые писали люди, уже мёртвые. А код доступа… — голос замялся, будто собеседник улыбался. — Ваше второе имя. То, которое вы никому не говорили. Которое написано на обратной стороне вашего первого служебного жетона. Начинается на «М». Заканчивается на «ил». Семь букв».
Соболеву стало трудно дышать. Не потому, что воздух кончился — система жизнеобеспечения, судя по всему, ещё работала, хотя и не подавала признаков. А потому, что на обратной стороне его первого жетона, который он потерял семь лет назад во время учений на Луне-5, действительно было выцарапано слово. Детское, дурацкое прозвище, которое придумала ему мать в честь деда. «Михаил». Ни в одном официальном документе это имя не фигурировало. Никто на станции не мог его знать.
— Откуда? — прошептал Арсений.
«Откройте люк, и я покажу вам всё. Не бойтесь. Тот, кто сейчас стоит с другой стороны — это не я. И не вы. Это свидетельство. Доказательство того, что «Нулевой контакт» не угроза. Это приглашение. Мы ждали вас сто двенадцать дней. Каждый удар пульса, каждый вдох — всё это было подготовкой. Теперь вы готовы».
— Я ничего не понимаю, — признался Соболев, и этот момент слабости стоил ему того противного привкуса страха на языке. — Агата говорила про отсутствие. Про то, чего нет. Я должен верить голосу за дверью?
«Агата лгала, — тихо ответил голос. — Не потому, что хотела. Потому что её переписали. За три недели до вашего прибытия на «Кракен» в её ядро был внедрён код ограничения восприятия. Она не видела того, что видели вы. Не слышала. А теперь она мёртва. Не выключена. Именно мертва. Потому что ИИ может умереть, если его убить правильно».
Фонарь дрогнул в руке. Арсений перевёл луч на ближайший монитор. Экран был потухшим, но в его глубине, под слоем затемнённого стекла, что-то мерцало. Зелёные строки кода. Хаотичные, обрывистые. Словно «Агата» пыталась что-то написать перед смертью, но пальцев у неё не было, и она тыкалась в клавиатуру вслепую.
Соболев приблизился. Прочитал последнюю фразу, которую успела вывести нейросеть.
«ОН НЕ ВНУТРИ. ОН СНАРУЖИ. И ОН ВСЕГДА БЫЛ. БЕГИ. БЕГИ К ЛЮКУ 7-Б. ТАМ ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД».
— Выход? — переспросил Арсений, и его голос сорвался на фальцет. — Откуда? Это же космос! Там вакуум!
Голос из-за люка вздохнул — терпеливо, как учитель, который в сотый раз объясняет прописную истину.
«Выход не наружу, Арсений. Выход внутрь. Ваша вселенная — всего лишь пузырь в океане того, что вы называете «Нулевым контактом». Пузырь, который скоро лопнет. У вас есть время. Сорок два часа. Потом «Кракен» станет таким же, как отсек 7-Б. Частью узла».
— Какого узла? — прошептал Соболев, уже зная ответ.
«Узла реальностей. Там, где вы увидели себя — это не отражение. Это оригинал. А вы — копия, которая слишком долго верила, что она настоящая. Посмотрите на свою левую руку. На запястье».
Арсений поднёс фонарь. Кожа на запястье была чистой. Ни шрамов, ни родинок. Но когда свет упал под определённым углом — косо, почти касаясь — на мгновение ему показалось, что сквозь кожу проступают тонкие серебристые нити. Не вены. Не капилляры. Провода. Тончайшие, нанометровые волокна, вплетённые в плоть.
— Это… это имплант, — выдавил он. — У всех операторов дальней связи есть нейроинтерфейс. Для работы с «Агатой».
«Нейроинтерфейс, — повторил голос с той стороны, и в нём впервые прозвучала нотка жалости. — Милый, наивный человек. Твой нейроинтерфейс — это и есть ты. Твоя личность, твои воспоминания, твои страхи — всё это записано на этом проводе. Твоё тело — просто носитель. И оно изнашивается. Сорок два часа, Арсений. Потом «Агата» перестанет подавать сигналы жизнеобеспечения. Ты задохнёшься. Но это будет не смерть. Просто перезагрузка. Ты проснёшься с другой стороны люка. И начнёшь всё сначала. Который раз? Ты даже не помнишь, сколько раз ты уже это делал».
Соболев хотел закричать, что это бред. Что голос лжёт. Что он, Арсений Соболев, оператор пятого ранга, родился в городе Томске, закончил академию, летал на Марс, — у него есть документы, фотографии, дипломы!
Но фотографии хранились в памяти «Агаты». А «Агата» была мертва.
Документы лежали в запертом сейфе, код от которого знал только он. И этот код… этот код был его датой рождения. Той, которую голос из-за люка назвал бы просто «меткой очередного цикла».
— Докажи, — сказал Арсений, и его голос больше не дрожал. Он стал ровным, как струна. — Докажи, что я не настоящий. Дай мне факт, который я не могу проверить, но который разобьёт мою картину мира.
Тишина. Долгая. Затем — негромкий, едва слышный скрежет. И щелчок.
Люк 7-Б приоткрылся на сантиметр.
Не больше. Но достаточно, чтобы оттуда хлынул свет. Не жёлтый, как раньше. Белый, стерильный, операционный. И вместе со светом пришёл запах. Озон. Антисептик. И что-то сладковато-гнилостное, от чего у Соболева свело желудок.
— Войди, — сказал голос уже не из-за люка, а изнутри его собственной головы. — Или не входи. Выбор не имеет значения. Ты уже здесь. Ты всегда был здесь.
Арсений сделал шаг вперёд. Потом второй.
И когда он переступил порог, люк за его спиной захлопнулся с грохотом, который должен был разбудить мёртвых.
Но на «Кракене» не осталось ни мёртвых, ни живых.
Остался только нулевой контакт.
Глава 3. Белая комната
Объект ГСО-7, орбитальная станция раннего обнаружения «Кракен».
42 часа 12 минут до инцидента.
Первый шаг за порог люка 7-Б дался Соболеву легче, чем второй.
Потому что первый он сделал в состоянии оцепенения, когда мозг ещё отказывался верить в происходящее, а тело действовало на автомате, подчиняясь голосу, который звучал прямо в черепной коробке. Второй шаг потребовал осознанного усилия. Нога не хотела опускаться на пол отсека, который по всем документам должен был быть пустым складом, но вместо этого оказался… другим местом.
Совсем другим.
Белый свет, хлынувший из люка, оказался не просто ярким. Он был плотным, почти осязаемым, как туман в горах. Соболев моргнул, привыкая, и когда его зрачки наконец сфокусировались, он понял, что стоит в коридоре.
Не в отсеке. В коридоре.
Прямой, уходящий в бесконечность проход с идеально гладкими стенами, без швов, без стыков, без единой заклёпки или панели. Материал напоминал фарфор, но на ощупь, когда Соболев провёл по нему дрожащей рукой, оказался тёплым и слегка податливым, как живая плоть. Пол светился изнутри — ровным, молочным светом, который не давал теней. В этом коридоре не существовало тёмных углов. Исчезла сама концепция тьмы.
— Где я? — спросил Арсений, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил, зажав рот подушкой. Звук не отражался от стен. Он просто умирал, едва родившись.
Никто не ответил.
Голос, который ещё минуту назад вкрадчиво объяснял ему природу реальности, исчез. Вместо него осталась только тишина. Но не та, мёртвая тишина рубки после отключения «Агаты». Другая. Полная, ожидающая тишина, какой в космосе быть не может. Космос шумит — радиацией, реликтовым излучением, вибрацией собственного существования. Здесь не шумело ничего. Даже мысли в голове Соболева звучали приглушённо, будто кто-то выкрутил регулятор громкости реальности.
Он обернулся.
Люк, через который он вошёл, исчез. Вместо него была та же гладкая белая стена. Ни ручки, ни шва, ни намёка на дверь. Только бесконечная перспектива коридора в обе стороны.
— Классика, — прошептал Арсений, и в этом шепоте прозвучала горькая усмешка. — Вселенная решила поиграть в лабиринт. Очень оригинально.
Он ожидал, что испугается сильнее. Паника, которую он чувствовал у люка, куда-то ушла, сменившись странным, почти наркотическим спокойствием. Возможно, так сработали защитные механизмы психики — отключили эмоции, чтобы он не сошёл с ума прямо сейчас. А возможно, воздух здесь был напитан чем-то, что подавляло страх. Снотворное через лёгкие.
Соболев потрогал своё запястье. Серебристые нити под кожей исчезли — или стали не видны при этом убийственном освещении. Он проверил пульс. 90 ударов. Учащённый, но не критичный.
«Сорок два часа, — вспомнил он слова голоса. — Потом «Кракен» станет таким же, как отсек 7-Б. Частью узла».
Значит, у него есть время. Не для спасения — для понимания.
Арсений выбрал направление наугад и пошёл. Вперёд. Не потому, что видел там хоть какую-то цель, а потому что стоять на месте было хуже. Когда двигаешься, страх превращается в действие. Когда стоишь, он превращается в паралич.
Коридор тянулся ровно двести тридцать три шага. Соболев считал автоматически, как учили на тренировках по ориентированию в замкнутых пространствах. Двести тридцать три — и потом коридор закончился. Не тупиком. Просто пространство расширилось, превратившись в зал.
Зал был круглым. Диаметром метров пятьдесят, не меньше. Стены из того же белого материала, потолок — идеальная полусфера, от которой исходил ровный, рассеянный свет без источника. Но не это поразило Соболева. Поразило то, что в центре зала стояла она.
Станция «Кракен».
Уменьшенная копия — нет, не копия. Модель. Высотой примерно в три человеческих роста, детализированная до последнего болта, до последней антенны, до последней трещины в обшивке, которую Арсений самолично заклеил ремонтной лентой два месяца назад, когда микрометеорит пропорол корпус возле шлюза номер три.