Мунбин Мур – Нулевой контакт (страница 2)
— Агата, что происходит? — крикнул он, но в его голосе не было паники. Только ледяная, почти клиническая собранность. Тренировка сработала.
«Неопределённость. Внешние сенсоры ослепли. Внутренние системы деградируют с 4% ускорением».
— Покажи мне оптический канал внешнего обзора. Полный спектр, не фильтруй.
Экран загорелся.
Тот же чёрный космос. Те же редкие звёзды. Но в самом центре — там, где согласно расчётам орбиты должна была быть пустота — висело нечто.
Соболев не мог определить расстояние. Не мог определить размер. Его мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию, потому что объект перед ним нарушал все законы оптики. Это не было твёрдым телом. Не было облаком газа. Это была… складка. Будто само пространство смялось в сложный, невозможный узел, и этот узел дышал.
Не пульсировал. Не вращался. Дышал, как живое существо — медленно, размеренно, с интервалом в четырнадцать секунд.
— Оно… оно меняется в размере, — выдавил Арсений. — Агата, подтверди. Оно растёт?
«Нет, — ответ ИИ прозвучал странно. Словно голос «Агаты» на секунду стал чужим. Мужским. — Оно приближается».
И тогда динамики рубки ожили.
Соболев слышал, как кричат погибающие люди. Тысячи голосов. Вопли, молитвы, приказы, плач. Всё это накладывалось друг на друга, превращаясь в какофонию, в звуковую массу, которая не была записью. Она была реальной. Сейчас. В этой секунде.
— Отключи… отключи звук, Агата!
«Внешний звук не поступает».
— Ты слышишь это?
«Оператор Соболев, на объекте ГСО-7 нет людей, кроме вас. Я не фиксирую акустических колебаний. Вы слышите то, чего нет».
Голоса стихли так же внезапно, как и начались. Остался один. Спокойный, усталый женский голос, который Арсений никогда не слышал раньше, но который почему-то казался ему до боли родным.
«Ты опоздал, Арсений. «Нулевой контакт» начался не сегодня. Он начался в тот момент, когда ты согласился лететь. Потому что нулевой контакт — это не встреча. Это признание. Ты всегда был здесь. Ты всегда был частью этого узла».
Он хотел спросить «кто ты?». Хотел закричать, забиться в истерике, вырвать кабели из пульта. Но вместо этого его рука, действуя будто сама по себе, потянулась к аварийному люку, ведущему в изолированный отсек экспериментальных генераторов.
За люком, согласно плану станции, ничего не было. Пустой модуль с законсервированным оборудованием.
Но план станции врал.
Потому что через прозрачное окошко люка Арсений увидел свет. Тёплый, жёлтый, такой нечеловеческий на этой холодной стальной станции. Свет горел там, где его не могло быть.
— Агата, — прошептал он, и его губы потрескались до крови. — Что находится по ту сторону люка 7-Б?
Тишина. Долгая, пустая, абсолютная. Будто кто-то на том конце линии просто исчез.
А потом весь «Кракен» содрогнулся от удара, который не могли нанести ни метеорит, ни обломок спутника.
Этот удар шёл изнутри.
Из люка 7-Б.
И когда Соболев, подчиняясь уже не инстинкту, а чему-то древнему, первобытному, что приказывало ему *узнать правду*, приблизился к окошку, он увидел там не оборудование.
Он увидел самого себя.
Смотрящего на него с той стороны с абсолютно сухими, не мигающими глазами, которые не принадлежали живому человеку.
А на старом, покрытом слоем космической пыли планшете, висящем на стене люка, горела одна короткая надпись:
«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДОМ. ТЫ ВСЕГДА ЗДЕСЬ ЖИЛ».
Соболев открыл рот, чтобы закричать, но голос отказал ему окончательно.
Тот, другой Арсений, с той стороны, улыбнулся и приложил палец к губам.
Свет погас.
Глава 2. Отражение без оригинала
Объект ГСО-7, орбитальная станция раннего обнаружения «Кракен».
42 часа 37 минут до инцидента.
Когда свет погас, Соболев не стал дожидаться, пока его глаза привыкнут к темноте.
Он среагировал телом раньше, чем мозг закончил обрабатывать увиденное. Плечо врезалось в рычаг аварийной блокировки, ладонь нащупала холодную сталь засова, и через полтора удара сердца люк 7-Б был заперт на три механических засова и один электромагнитный фиксатор. Стандартная процедура изоляции класса «Красное море» — для случаев, когда за переборкой обнаруживается неконтролируемая угроза.
Только в инструкции ни слова не говорилось про угрозу, которая выглядит как ты сам.
— Агата, — выдохнул Арсений, прислоняясь спиной к люку и чувствуя, как вибрирует металл. — Чёрт возьми, Агата, ответь!
Тишина. Настоящая, вязкая, как та смоляная чернота, что сейчас заполняла рубку. Аварийное освещение не включилось. Резервные батареи молчали. Даже гул реакторов — этот вечный, убаюкивающий гул, который Соболев ненавидел первые две недели, а потом полюбил как единственное доказательство того, что станция ещё жива — исчез.
«Кракен» умер.
Нет. Не умер. Притворялся.
Потому что спустя десять секунд — десять секунд абсолютной, давящей на барабанные перепонки тишины — Арсений услышал шаги.
Они доносились из-за люка. Из отсека, в котором по всем чертежам не должно было быть никого, кроме законсервированных генераторов электромагнитного поля пятого поколения. Шаги были тяжёлые, уверенные. Не мечущиеся. Не крадущиеся. Прогулочные. Будто кто-то, кому здесь всё давно знакомо, неторопливо прохаживался вдоль переборки, изучая её с профессиональным интересом.
«Там никого нет, — повторял про себя Соболев. — Никого. Быть не может. Это звуковая галлюцинация. У меня началась декомпрессионная болезнь, или отравление теплоносителем, или…»
Шаги остановились. Прямо напротив, за миллиметром армированной стали и композитной изоляции.
И раздался стук.
Три удара. Коротких. Ритмичных. Первый — пауза в полсекунды — два быстрых. Условный сигнал, который использовали техники «Кракена» для проверки связи между смежными отсеками. «Слышишь меня? Всё в порядке?»
Арсений знал этот сигнал. Он сам стучал так десятки раз, когда застревал в узких сервисных туннелях. Только сейчас стучали с той стороны. Той стороны, где его быть не могло.
— Агата, — шепнул он в пустоту, уже не надеясь на ответ. — Если ты слышишь меня — включи камеру в отсеке 7-Б. Живое видео, без фильтрации, без задержки. Прямо на мой личный коммуникатор.
Ничего. Коммуникатор, висящий на поясе, молчал и не подавал признаков жизни.
Тогда Соболев сделал то, чему его учили на курсах выживания в изолированной среде — он перестал надеяться на технологии и начал использовать собственные чувства. Он медленно отошёл от люка, насколько позволяла темнота, вытянул перед собой руку, чтобы не врезаться в панели, и добрался до противоположной стены рубки. Там, в неприметном техническом шкафу, хранился ручной инструмент и, что самое важное, механический фонарь. Старый, ещё на галогеновых лампах, который не зависел от компьютерных сетей.
Пальцы нащупали шершавую поверхность. Рывок — и тьма рассеялась.
Свет фонаря вырвал из небытия рубку, которую Соболев знал до последнего болта. Мониторы потухли. Кресло оператора всё так же стояло в центре. Пульт управления дальней связью выглядел так, будто его никогда и не включали. Всё было на месте. Всё, кроме одного.
На полу, там, где час назад расплескался кофе, лежало мокрое пятно. Но теперь оно было не коричневым. Густая, тёмно-алая жидкость расползалась по титановым плитам, собираясь в лужицы вокруг ножек кресла. И от неё пахло не кофе. Металлом. Солью. Жизнью.
Кровь.
Соболев медленно поднял фонарь выше. Кровавая дорожка вела от его кресла к люку 7-Б. К тому самому люку, у которого он только что стоял.
— Я не порезался, — сказал он вслух, проверяя руки, ноги, грудь. Ни царапины. Никаких ран. Крови на его комбинезоне не было. — Эта кровь не моя.
Три удара повторились. Теперь более настойчиво. И после них — голос.
Не тот усталый женский, который говорил о признании. Новый. Мужской. Спокойный, почти любезный, с лёгкой хрипотцой, которая делает голос знакомым, даже если слышишь его впервые.
«Арсений Викторович, откройте люк. Мы оба знаем, что засовы не держат. Вы откроете. Вопрос лишь в том, сколько времени вы потратите на отрицание очевидного».
— Кто вы? — крикнул Соболев, сжимая фонарь как дубину. Бесполезно, конечно. Если то существо с той стороны способно проходить сквозь сталь, пластиковый корпус фонаря его не остановит. Но инстинкт требовал оружия. — Представьтесь в соответствии с уставом! Назовите код доступа!
Пауза. Короткий смешок. Мягкий, почти дружеский.