Мунбин Мур – Найди меня в чужом сне (страница 1)
Мунбин Мур
Найди меня в чужом сне
«Сны не лгут. Они просто показывают то, что мы прячем глубже всего. Любовь и страх — две стороны одной монеты. И на каждой из них выгравировано одно имя — твоё.»
Из дневника майора Сергея Горелова, 2009 год
Глава 1
Третий звонок сорвал тишину в половине четвёртого утра.
Лена Горелова вынырнула из сна как из ледяной проруби — с хриплым вдохом и липким ужасом, который ещё секунду назад сжимал её горло. Телефон на тумбочке вибрировал и подпрыгивал, подсвечивая потолок белым назойливым светом. Она не сразу поняла, где находится. Собственная спальня — тёмные обои в мелкую полоску, стопка книг на полу, запах кофе, выпитого вчера и давно уже выдохшегося в турке. Штора колыхнулась от приоткрытой форточки: ранняя осень, ещё тёплая, но с первым намёком на гнилой запах прелых листьев.
— Горелова, — она взяла трубку, даже не взглянув на имя звонящего.
Голос в динамике принадлежал Круглову — её начальнику, человеку, который не звонил по пустякам никогда. Особенно в четыре утра. «Ты в курсе, что у нас не круглосуточный морг?» — он иногда так шутил, но в его смехе всегда сквозило нечто большее, чем профессиональный цинизм.
— Лена, ты нужна на Васильевском. — Круглов говорил быстро, почти проглатывая окончания. Из-за спины слышался треск полицейских раций и чей-то сдавленный всхлип. — Труп. Молодой парень. Двадцать три года. Уснул и не проснулся.
Лена села на кровати, нашарила ногой тапки. Голова гудела — она уснула всего три часа назад, разбирала старые дела отца. Четыре папки с одинокими нераскрытыми висяками, пыльные, как сама смерть. Отец вёл их больше десяти лет назад. Ни одного обвиняемого. Ни одной зацепки. Все четыре жертвы — мужчины от двадцати до сорока, никто не социалист, никто не связан между собой ни местом работы, ни кругом общения. Единственная деталь, которую Лена выудила из отчётов судмедэксперта: у всех четверых остановка сердца наступила во сне. Сердца здоровых, спортивных, идиотски молодых мужчин.
— Круглов, я не дежурный следователь, — сказала она, хотя ноги уже сами волокли её в ванную. — У меня выходной.
— У тебя никогда не бывает выходных. И ты знаешь, почему я звоню тебе, а не кому-то ещё.
Она замерла. В квартире было слишком тихо — даже холодильник не гудел, словно притворялся выключенным. За окном проехала одинокая машина, оставляя за собой мокрый шорох шин по асфальту.
— Что с ним не так? — спросила она. — С парнем.
Круглов молчал три удара сердца. Лена успела сосчитать.
— У него нет никаких видимых повреждений. Ни ран, ни ушибов, ни следов инъекций. — Он снова сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего у Лены по позвоночнику побежали мурашки. — Но лицо... Лена, его лицо мёртвое. Не просто трупное окоченение. Оно застыло в гримасе. И наши эксперты сказали — это выражение ужаса. Такого, какой не снимают даже самые сильные нейролептики.
— Показалось, — сухо ответила Горелова. — Эмоции после смерти не фиксируются. Мышцы расслабляются.
— Я знаю, чему нас учили в академии. — Голос Круглова вдруг стал глубже, почти шёпотом. — Но ты приедешь и посмотришь сама. Адрес я скинул. И возьми с собой отцовские папки. Те, что ты вчера поздно ночью вытирала от пыли.
Она не спросила «откуда знаешь». Круглов всегда знал чуть больше, чем должен был. Это было частью его работы — или частью его странной, болезненной заботы о ней после смерти отца.
Смерть отца. Ещё одна нераскрытая загадка, которую Лена зарыла глубоко в недра своего сознания, полив сверху цементом работы и коротких, ни к чему не обязывающих связей. Сергей Горелов, майор полиции, просто не проснулся однажды утром. Ему было сорок семь. Он никогда не жаловался на сердце. И перед смертью он вёл эти четыре дела, которые так и не закрыл.
Лена торопилась. Душ занял меньше пяти минут, чёрные джинсы, водолазка, пиджак, небрежно накинутый поверх — она знала, что в морге холодно. Волосы стянула в тугой узел, даже не посмотрев в зеркало. В зеркале отражалось то, что она не хотела видеть: лицо женщины, которая уже знает ответ, но боится произнести его вслух.
Ключи от «Опеля», телефон, папки отца — тяжёлые, пахнущие архивной пылью и чем-то ещё, неуловимым, вроде запаха старых книг или высохших цветов. Пять минут — и она уже выезжала со двора, когда в голове прокрутилась та самая мысль, которую она гнала от себя четыре года:
«А что, если они не умерли своей смертью? Что, если их кто-то убил — пока они спали. Так, что даже судмедэксперт не найдёт следов?»
Васильевский остров встретил её серым рассветом. Дома-книжки, петербургская классика. Один из них, сталинка с лепниной на фасаде, был оцеплен лентой. У подъезда толпились зеваки — старушки с сумками на колёсиках, парочка сонных курьеров на электровелосипедах. Лена припарковалась прямо на газоне — штраф потом оплатит, — сунула удостоверение в руку молодому полицейскому, который попытался её остановить, и двинулась наверх.
Четвёртый этаж. Дверь в квартиру была открыта настежь. Внутри пахло так, как всегда пахнет в местах, где только что побывала смерть: сладковатым, приторным, с ноткой озона, будто воздух успел разрядиться перед ударом.
Круглов стоял в коридоре. Высокий, лысеющий, с вечным мешком под левым глазом — результатом старой травмы, полученной на задержании. Увидев её, он кивнул и молча указал в сторону спальни.
— Эксперты уже всё собрали? — спросила Лена, стягивая перчатки из кармана.
— Собрали. Но ничего не нашли. — Он кашлянул в кулак. — Знаешь, есть такая поговорка: если преступление идеальное, значит, ты просто не туда смотришь.
— Ты поэтому позвал меня?
— Я поэтому позвал тебя. — Он посмотрел на папки в её руке и чуть заметно вздохнул. — Иди. Труп всё ещё в постели. Соседи вызвали скорую, когда парень не отвечал на звонки. Врач констатировал смерть, но сразу почуял неладное. Сказал, что никогда не видел такого лица у мёртвого. «Как будто его задушили собственным страхом», — процитировал Круглов.
Лена шагнула в спальню.
Комната молодого мужчины — геймерский хайтек с элементами лофта. Мониторы на стене, механическая клавиатура, кресло-яйцо у окна. На столе — недопитый протеиновый коктейль, спортивное питание, лёгкий беспорядок, как у человека, который живёт один и привык к этому. И кровать. Широкое ложе с серым постельным бельём, смятым, как будто сквозь него прошёл ураган.
Тело лежало на спине. Парень — она заставила себя посмотреть ему в лицо — был хорош собой. Тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, острые скулы, точеный подбородок. Его руки были вытянуты вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Кровь уже запеклась чёрными полумесяцами на коже.
Но лицо.
Лена не верила Круглову, когда он говорил по телефону. Она была реалистом, выпускницей юридического факультета с красным дипломом, профессиональным скептиком, который раскрыл тридцать семь дел, ни разу не обращаясь к «чутью». Эмоции после смерти — это миф. Мышцы расслабляются. Лицо мёртвого всегда спокойно, если только не наступил трупный спазм, который возникает в других условиях и совсем в других группах мускулов.
Но этот парень улыбался.
Нет. Не улыбался. Его лицо было искажено чем-то средним между восторгом и животным ужасом — рот приоткрыт, уголки губ подняты вверх, но глаза широко распахнуты, белки налиты кровью, и в этом взгляде, устремлённом в потолок, читалось такое отчаяние, что у Лены перехватило дыхание.
— Как его зовут? — спросила она, не оборачиваясь.
— Михаил Соболев. Двадцать три года. Фрилансер, дизайнер интерфейсов. Никогда не состоял на учёте у психиатра. Никаких врагов, покладистый парень, по показаниям соседей — тихий, спокойный. — Круглов читал по памяти, словно зубрил текст. — Вчера лёг спать около полуночи. Смотрел перед этим что-то на ноутбуке — его нашли в гостиной, он был выключен. Заходили в историю браузера: обычная рутина, ютуб, соцсети, рабочие задачи.
Лена медленно обошла кровать. Взгляд её скользнул по вещам — никакого бардака, никаких следов борьбы. На прикроватной тумбочке стояла кружка с остывшим чаем и лежала книга. Лена наклонилась, чтобы прочитать название — и замерла. Книга называлась «Тени сновидений. Практическое руководство по осознанным снам». Автор — некий доктор Феликс Вуд, имя ей совершенно незнакомое.
— Круглов, — позвала она тихо. — Ты видел это?
Он подошёл ближе, заглянул через плечо.
— Аналитики уже изъяли. Завтра передадут в отдел, проверят издательство, автора, всё, что можно.
— И что ты сам думаешь? — Лена終於 подняла глаза на начальника. — Ты не стал бы вызывать меня среди ночи только из-за мёртвого парня со странным лицом.
Круглов помолчал. В соседней комнате копошились эксперты, щёлкали затворы камер, шуршали полиэтиленовыми пакетами. А здесь, в спальне, повисла тишина — та самая, которая бывает только рядом с тем, кто уже не дышит.
— Посмотри на его запястья, — сказал Круглов. — Левое, внутренняя сторона.
Лена взяла холодную, тяжелеющую руку трупа и перевернула ладонью вверх. На коже, чуть выше биения пульса который давно уже стих, виднелась татуировка — маленькая, почти ювелирная. Символ: перевёрнутая буква «О» с точкой внутри. И номер — пять.
— Что это? — спросила она, хотя сердце уже ухнуло вниз.