Мунбин Мур – Найди меня в чужом сне (страница 3)

Запись обрывалась на полуслове, последние буквы смазаны — будто Михаил уже засыпал, пока писал.

Лена закрыла дневник. Положила его в пакет, передала ожидавшему в дверях эксперту и вышла на лестничную клетку, где Круглов разговаривал с отцом погибшего.

Мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и красными глазами, держался из последних сил. Увидев Лену, он резко замолчал и уставился на неё с таким выражением, будто видел призрака.

— Это вы? — спросил он осипшим голосом. — Вы та женщина из его сна? Он мне описал вас. Сказал, что вы придёте. Сказал, что вы — единственная, кто может остановить того, в чёрном.

— Я следователь, — ответила Лена твёрдо, хотя внутри всё оборвалось. — Ваш сын — жертва преступления. Я сделаю всё, чтобы найти убийцу.

— А если убийца — не человек? — Отец посмотрел на неё не мигая. — Если он проникает в сны? Как вы его арестуете? Наручниками пристегнёте к кровати?

Лена не нашлась, что ответить. И впервые в жизни её профессиональный цинизм дал трещину, в которую хлынул холодный, липкий страх. Не за себя. За что-то другое — за саму ткань реальности, которая вдоказала не выдержала веса чуда.

Вернувшись в машину, она позвонила единственному человеку, который не назвал бы её сумасшедшей. Виктору Морозову, бывшему коллеге отца, который ушёл на пенсию после того, как расследование четырёх смертей зашло в тупик. Виктор жил в Парголово, в старой даче с заколоченными окнами, и, по слухам, последние пять лет изучал то, что нормальные люди называют оккультизмом, а он — «прикладной метафизикой».

— Горелова? — узнал он её по голосу после первого же слова. — Ты взялась за дело отца. Я ждал этого звонка три года, пять месяцев и двенадцать дней.

— Вы считали, Виктор Михайлович?

— Каждый день. Каждую ночь. По ночам я тоже вижу сны, Лена. И в них приходит он. Не ко мне — ему я не интересен. Он приходит к тебе. И ты даже не подозреваешь об этом.

— Кто «он»?

— Тот, кто не должен существовать. Тот, кто родился не от женщины, а от сна. Тот, кого твой отец пытался поймать... и заплатил за это жизнью.

В трубке повисла тишина, в которой слышно было, как Виктор тяжело дышит — астматик со стажем.

— Приезжай, — сказал он наконец. — Но не одна. Возьми с собой кого-нибудь, кто не спит по ночам. Потому что, если ты уснёшь у меня в доме... он явится за тобой. И тогда уже ни я, ни кто другой тебя не защитит.

Лена посмотрела на телефон. 6:47 утра. Дорога до Парголово займёт около часа. Она успеет заскочить домой, переодеться, взять пистолет (хотя против сна оружие бесполезно, но привычка — вторая натура) и отцовский архив, который она ещё не изучила до конца. А потом — к Виктору. К человеку, который знает больше, чем говорит.

Она уже собиралась заводить двигатель, когда в кармане завибрировал телефон. Не Круглов. Неизвестный номер.

— Слушаю.

— Леночка, — голос был вкрадчивым, тёплым, почти ласковым. Голос, который она никогда раньше не слышала, но который отозвался в её позвоночнике знакомой, смертельной вибрацией. — Как спалось? Ты ворочалась сегодня. Мне показалось, что тебе снился кошмар. Про отца? Про то, как он умирал во сне? Про то, как ты не успела его спасти?

Лена вжалась в водительское кресло. Рука сама потянулась к замку зажигания, но ключ не поворачивался — пальцы отказывались слушаться.

— Кто это? — выдавила она.

— Твой кошмар, детка. Тот, кого ты ищешь. И тот, кто уже нашёл тебя. Я в каждом твоём сне, Лена. Просто ты меня не замечала. А я замечал тебя. Каждую веснушку на твоей спине. Каждую родинку на левом бедре. Тот шрам на запястье — ты поранилась в двенадцать лет, когда полезла в гараж за отцовскими инструментами. Я был там. Я смотрел. Я всегда смотрел.

— Это невозможно.

— Для кого как. Для меня — открыть дверь в твой сон так же легко, как тебе — открыть дверь в свою квартиру. Только вот беда: ты всё время закрываешься. А я хочу войти. По-настоящему. Не как наблюдатель. Как... гость. Как любовник. — Голос стал ниже, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, что я могу тебе дать. Что мы можем дать друг другу.

— Ты убил пять человек, — сказала Лена, пытаясь вернуть контроль над своим голосом. — Я не даю убийцам.

— Пять? — Он рассмеялся — сухо, как треск сучьев под ногами. — О, Лена. Пять — это только цифры на татуировках. Это те, кого я оставил как знаки. А сколько их было на самом деле — ты не готова узнать. И никогда не будешь готова. И всё же... я бы хотел, чтобы ты попыталась. Потому что только ты можешь меня остановить.

— Тогда сдайся. Приди в отдел. Расскажи всё.

— Не могу. — В голосе вдруг прорезалась тоска, такая осязаемая, что Лена почти физически ощутила её на языке — горькую, как полынь. — Если я приду, я умру. Не от пули. От того, что перестану быть твоим кошмаром и стану просто... человеком. А человек я — ничтожество. Ты разлюбишь меня, даже не успев полюбить.

— Я не люблю тебя, — выдохнула Лена, но сердце пропустило удар.

— Пока нет. — Он почти невесомо коснулся последнего слова. — Но полюбишь. Как только войдёшь в мой сон. Ты ведь войдёшь? Ты ведь уже решила, что поедешь к старику Морозову, чтобы он научил тебя проникать в чужие сны? О, не удивляйся. Я знаю твои шаги раньше, чем ты их делаешь. Я вижу твои мысли за секунду до того, как они возникают. Потому что я — не человек. Я — желание. Твоё желание, Лена. Самое потаённое.

— Убирайся из моей головы.

— Убираюсь. На сегодня. — В его голосе зазвучала усмешка. — Но смотри: сегодня второй день. А всего у нас пятнадцать ночей. Пятнадцать глав, которые мы напишем вместе. Если за пятнадцать ночей ты не найдёшь меня — я убью следующего. Шестого. И татуировка на его запястье будет твоим именем.

Связь оборвалась.

Лена сидела, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Стекло машины запотело изнутри от её дыхания. На лобовом стекле, как на зеркале, проявились слова, выведенные чьим-то невидимым пальцем:

**«Скорее, Лена. Я скучаю.»**

Она зажгла дворники. Слова исчезли, но остались в глазах — выжженные на сетчатке, как татуировка на запястьях мёртвых.

Машина завелась со второй попытки. Лена выехала со двора, даже не пристегнувшись — ремень показался ей сейчас петлёй. Она гнала по мокрому асфальту, обгоняя редкие в такую рань машины, и не могла отделаться от ощущения, что в салоне, на заднем сиденье, кто-то сидит. Кто-то невидимый. Кто-то, кто улыбается.

Она не оборачивалась. Потому что боялась — если обернётся, то увидит там не пустоту, а его.

И, что хуже всего, захочет, чтобы он остался.

Глава 3

Дорога до Парголово заняла не час, а все полтора — Лена дважды заблудилась в спальных районах, где навигатор терял спутники, а указатели словно издевательски меняли направление. Или ей только казалось. После звонка из машины её восприятие реальности дало трещину, и теперь мир выглядел как дешёвый голографический эффект: наложенные друг на друга слои прозрачности, за каждым из которых маячило нечто тёмное, живое.

Дом Виктора Морозова стоял в глубине заброшенного посёлка, зажатый между старыми соснами и гаражом, поросшим плющом. Окна были заколочены небрежно — щелястыми досками, словно кто-то делал это второпях, под вечер, оглядываясь через плечо. Калитка скрипнула так, как будто её не открывали годы. Лена толкнула её плечом и вошла во двор, где пахло прелыми листьями, железом и ещё чем-то сладковато-гнилостным, отчего сжался живот.

— Виктор Михайлович! — крикнула она, но дверь открылась раньше, чем она успела постучать.

Морозов постарел. Лена помнила его коренастым, с рыжеватыми усами и вечной папиросой в углу рта. Теперь перед ней стоял сутулый старик с землистым лицом и глазами, которые смотрели не наружу, а внутрь — туда, где таился нескончаемый кошмар. Он был одет в выцветший халат поверх фланелевой рубашки, и в руке держал не папиросу, а обычный кухонный нож.

— Извини, — сказал он, заметив её взгляд, и опустил нож. — Привычка. Я не сплю уже семьдесят два часа. Боюсь, если засну, он придёт. Не за мной — я ему не нужен. Но он может вселиться в мой сон, как вфорточку, и выйти через меня в реальность. Ты же знаешь, что он может это делать?

— Я не знаю вообще ничего, — призналась Лена. — Он звонил мне. По телефону. Говорил, что будет убивать каждую ночь, если я не найду его за пятнадцать дней.

— Пятнадцать? — Морозов усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Щедрый. Я думал, он даст тебе неделю. Проходи. Только в доме не закрывай глаза. Ни на секунду. Даже когда моргаешь.

Внутри жильё напоминало лабораторию алхимика, помешанного на физиологии сна. Стены были увешаны распечатками электроэнцефалограмм, схемами циклов REM-фазы, фотографиями спящих людей. Лена узнала на одном из снимков отца — тот лежал на кушетке, с проводами на висках, и выглядел лет на десять младше, чем в день смерти.

— Это вы с ним делали? — спросила она.

— Мы пытались понять, как он работает. — Морозов усадил её на продавленный диван, сам опустился напротив на табурет. — Твой отец не был мистиком, Лена. Он был прагматиком до мозга костей. Но когда четыре трупа подряд не имеют ни одной физической причины смерти, а на запястьях выжжены одинаковые знаки... прагматизм отказывает. Приходится искать ответы там, где их не учат в академии.

Он встал, подошёл к столу, заваленному тетрадями, и протянул Лене одну — в клеёнчатой обложке, с потёртыми краями.